Запрещенные барабанщики

«Свобода не вне, а внутри»: Виктор Пивторыпавло о российской сцене, «зыбкой современности» и мечтах о будущем.
Фото: Елена Карпова
Текст: Павел Щипков
Запрещенные барабанщики
Чем живет группа? Чем вы занимаетесь в свободное от нее время?

Виктор: Группа занимается тем же, чем занималась последние лет пятнадцать. Играет, репетирует, гастролирует, концертирует. В последний год со свободным временем напряжно. Вплоть до того, что я еще месяц назад купил билеты на Серова в Третьяковку — и сейчас обнаружил, что не успел сходить, билеты сгорели. С одной стороны, печально, что я не попал на Серова, с другой стороны, хорошо, — оказывается, я занимаюсь любимым делом и все свое время посвящаю этому.
То, чем мы дышим, чем мы живем, — то и в музыке пытаемся воплотить.
А что занимает свободное время?

В.: Дети немного занимают. Не так много, как хотелось бы. Этой зимой еще не ни разу не постоял на коньках, на лыжах, — обычно стараюсь уделять этому хоть немного времени. В прошлом году я был на нескольких катках и поразился тому, что там играет весьма приличная музыка, под которую хорошо не только скользить на коньках, — а просто остановиться и послушать. Играет неплохая классика, винтажный джаз, советская старая эстрада.

Что еще занимает свободное время? Книжки. Литературу не читаю совсем, читаю религиозные книги, их не так много. Это настолько интимное чтиво, что о нем рассказывать странно.
А преподаванием занимаетесь?

В.: Уже несколько лет не занимаюсь. Еще два года назад я пытался своего сына научить чему-то, а потом плюнул и понял, что не могу я этим заниматься совершенно. Если я своего оболтуса не могу учить, что же мне с другими тратить время?

Может быть, жалеете его?

В.: Как раз наоборот. Своего я могу и пнуть, а с соседскими уже сложнее.
Следите за развитием сцены?

В.: Вольно или невольно слежу. Я нового слышу не так много. Это дальнейшая эксплуатация того материала, который был наработан в золотые советские годы, — и вообще спекуляция на мировой и отечественной музыкальной культуре. Чего-то нового я слышу очень мало, хотя оно, может быть, проходит мимо меня. То, что я слышу, — это выжимки хорошего, того, что было сделано за последние лет пятьдесят.
Как сформировалось мироощущение легкости и простоты?

В.: Оно еще формируется — с каждым днем. Я не знаю как. Родила нас мама, и дальше мы идем по этой жизни, формируя себя каждый день. То, чем мы дышим, чем мы живем, — то и в музыке пытаемся воплотить.
Как изменились за эти годы существования группы ваши взгляды?

В.: То, что мы делали пятнадцать-двадцать лет назад, сейчас играет другими красками. С высоты своего опыта ты понимаешь, что это актуально и сейчас, — но немножко под другим углом. Я с удовольствием достаю старые песни, которые мы давным-давно не играли, думаю: «Как круто мы делали!».
Не планируется ли новый альбом в ближайшее время?

В.: Хотелось бы, планируем, да. И материал есть… Сейчас мне не очень понятно, как это сделать технически. Раньше было просто: мы записываем альбом, издаем его на кассете, на пластинке, фотографируемся, делаем красивую обложку. Этот процесс меня увлекал.

Сейчас это переместилось в область интернета. Можно записывать и выкладывать песню за песней. Я не понимаю технически, как это красиво сделать. Очень мало времени сейчас для того, чтобы взять и выпустить полноценный альбом, как раньше. Я думаю о том, что есть смысл сделать виниловую пластинку. Следующий альбом появится на виниле, скорее всего.
Ждать ли от вас каких-либо экспериментов?

В.: Как всегда, мы какую-то часть материала оставляем для эксперимента. Берем что-то старое, смотрим немножко в будущее и живем, конечно, настоящим.
Если человек кропотливо и упорно будет заниматься собой каждый день, — придет свобода.
Что есть свобода?

В.: Свобода не вне, а внутри. Если человек кропотливо и упорно будет заниматься собой каждый день, — придет свобода.
Как бы вы обрисовали современность?

В.: Очень странная современность, но она всегда странная… Я не думал о том, как ее описать в двух словах. Сейчас она очень зыбкая, вязкая, скользкая. Когда у нас происходил перелом в восьмидесятых — начале девяностых, мне все казалось куда более четким и дискретным, хотя черт-те что в мире происходило. Я более четко понимал, что происходит, и видел перспективу. Сегодня у меня нет такого ощущения. Сейчас размыта идеологическая почва, вообще вся реальность — акварель. Графики не хватает.
Не разделяете точку зрения, что раньше было лучше?

В.: Нет, не разделяю. Разговоры о сегодняшнем и вчерашнем дне считаю никчемными и бессмысленными. Лучше говорить о будущем, даже не говорить, а мечтать. Мне интересно, как будут жить наши дети. Мне кажется, они будут жить ничуть не хуже, чем мы. Жить теми же идеалами, теми же проблемами, которыми живем мы, которыми жили наши деды.
Как изменится музыкальный мир в ближайшие пятьдесят лет?

В.: Давайте пофантазируем. Я смотрю, у вас стоит фортепиано — чудесный инструмент. Он никуда не денется и будет стоять здесь через сто лет: люди будут приходить и играть на нем, — другое дело, что они будут играть. Наверное, будут изобретаться новые электронные инструменты. Фортепиано никуда не денется, бас, тромбон, туба и гитара никуда не денутся. Люди точно так же будут бренчать на своих лютнях, петь свои злободневные, насущные песни.
Сегодняшняя популярная музыка останется интересной?

В.: Не такие уж мы бездарные, чтобы ничего не осталось. Время покажет. Обязательно останется, — но, может быть, не так много музыки. В развитии каждого поколения за определенный промежуток времени есть более сильные отрезки и более слабые. Я считаю, у нас сейчас не самый сильный период для музыки в целом.
Согласитесь ли вы с утверждением, что конец девяностых породил много ярких личностей, которые говорили то, что думали, а сейчас несколько размылось понятие о личности, о герое?

В.: Именно так, потому что атмосфера вокруг обуславливает и поведение человеческое, и то, как человеку действовать, что ему петь, играть, рисовать, писать. В девяностые годы на этом изломе революция была. В сознании людей происходили такие же процессы. Люди чувствовали себя на баррикадах, они рвались в бой, говорили то, что думали, хотя можно было бы промолчать. А сейчас ситуация, безусловно, изменилась, и люди стали осторожнее. Конформисты, короче говоря. Мы смотримся на этом фоне немножко старомодными, — сейчас не так принято вести себя на сцене, общаться с людьми. Больше морока во взгляде, больше витиеватых фраз, больше сарказма ядовитого… Я так не умею, я чувствую себя немножко не в струе.
Сейчас размыта идеологическая почва, вообще вся реальность — акварель.
Графики не хватает.
Могли бы вы назвать современных героев в музыке?

В.: Давай попробуем. На рок-сцене: Борис Гребенщиков, Макаревич. У нас совершенно пропали эстрадные артисты. Без рок-ансамблей молодежь еще просто не может, а вот таких артистов, как Магомаев, Владимир Трошин или Макаров, — их нет. Остались какие-то недоучки, выскочки малоприятные, — а героев, личностей наше время не приветствует, не порождает. В советское время была плеяда, эшелоны стояли, — а сейчас перерезали эту ниточку. Хотелось бы, чтобы они появились.
Какими свойствами должен обладать герой?

В.: Герой обязательно должен действовать, совершать поступки, на баррикады лезть, за идею своей жизнью жертвовать. Идеи нет! В музыкальной среде таких искать не нужно, — вообще в творческой среде. Творческие люди — эгоисты, и настоящего героя среди них найти трудно. Творческая интеллигенция — это эгоисты, алкоголики, наркоманы, хотя и там встречаются прекрасные люди.