Если нет просодии, — это графоман. Если рифмы скупые, если рифмуют глаголы с существительным, — это графоман. Если во всех стихах одинаковый размер. Другой разговор, что многие поэты отличались скупой рифмовкой, но это уже
их частные дела, а когда ты читаешь графомана, ты всегда видишь убогость рифм и отсутствие какого-либо понимания просодии. Просодия — это поэтическая подпись. Если ты за ней следишь и пестуешь эту просодию, то она тебе отвечает по жизни. Это дает стилю твоему характерность. А смысл в стихотворениях не имеет никакого значения. Про что написан стих, мало кого интересует. Конечно, замечательно, когда он написан с блестящим смыслом, как это у Пушкина бывает или у Фета, но, если он в себе несет антисмысл, как у Хармса, Введенского или Олейникова, — это тоже замечательно.
Время все расставляет на места, если ты действительно поэт. Тут у каждого по судьбе. У одного она такая, что ты на трибунах орешь, а другой дома сидит, на кухне пишет. Кто знает, кто из них выиграл? В чем вообще беда поэтического
признания? Когда поэт идет к массе, он вынужден говорить на ее языке. А поэзия говорит на литературном языке, и масса обязана этот язык выучить. Но масса никогда не будет учить литературный язык, она для этого слишком ленива, у нее другие задачи в историческом контексте. Поэтому перед поэтом (опять аллитерация!) стоит вопрос: либо ты идешь в ногу со временем и с массами разговариваешь на их языке, либо ты долбишь свою тему пожизненно и ждешь, когда масса примет твой литературный язык.
Пруст говорил, что литература — это единственное оправдание жизни. Для того чтобы мысль эту сделать не такой смелой, я бы добавил, что литература, безусловно, помогает нам встретить самих себя.
Литература стоит выше и политики, и социологии, и любых вообще проявлений человеческой деятельности, хотя бы потому, что она интуитивна. Вот знаешь, когда просыпаешься ото сна и где-то еще минуты полторы помнишь, что тебе снилось. Это минутное состояние после сна поэт может продлить. В этом главная поэтическая задача заключается — в узнавании самого себя через стихи.
Маяковский приблизил поэзию к человеку. Конечно, это дало и минус, потому что очень многие стали небрежно писать. Но великая задача Маяковского, которая все-таки выполнена, заключалась в том, чтобы массу приобщить к понятию если не литературы, то к вступлению в литературный язык. Маяковский говорил с массой на языке массы и делал это не пошло, а убедительно. Другой вопрос, что в какой-то момент он перебрал с этим.
Сейчас литература вытеснена в область хобби, вытеснена в область маргинальных писателей. Я в прозе никого не вижу из хороших писателей, а поэзия в России всегда была в более превосходном состоянии, чем проза.
Цели у всех разные. У Гете была одна цель, у Шпенглера другая, у Достоевского третья, а у Пелевина четвертая. Какая нам разница, какие у них цели были? Для нас важно, что они написали и как они это написали. Для нас важно, чтобы
произведение искусства, которое они создали, работало, и мы могли бы с ним контактировать. Какая разница, какие цели?.. Хоть самые гуманистически возвышенные… Мне это ничего не даст ни как поэту, ни как читателю.
В литературе нет ни оправданий, ни объяснений. Литература и есть самый настоящий Страшный Суд, который человек над собою вершит каждый день.
Читатель является свидетелем перманентной писательской рефлексии. Если она подходит к его личности, то он разделит эту рефлексию. Если рефлексия не устраивает, он отбрасывает книгу. Литература стоит вне времени, вне политики. Пушкин разговаривает с тем же Пелевиным через нас.
Нам нужно обрести литературный язык не для того, чтобы в шумной компании сказать: «Я у Мопассана читал…», «Стендаль говорил…». Это все ерунда, это все снобизм и не имеет отношения к тому, для чего существует литература. Это все добавочная стоимость, пользуясь выражением Карла Маркса. Истинная стоимость литературы определяется, еще раз говорю, тем, что она позволяет нам говорить с самим собой, использовать машину времени, общаться с великими
умами прошлого.
Мы находимся в той постмодернистской ситуации, когда современным поэтам гораздо легче взять какой-то симулякр и его множить. В этом смысле литература современная несколько ущербна.