Владимир Олегович​ Назанский о современном искусстве и «Зоне освоения»

Владимир Назанский, куратор музея современного искусства Эрарта, рассказал о выставке «Зона освоения», о людях без образования, меценатах и скепсисе относительно современных творений.
Фото: Оля Хумпа
Текст: Илья Хромов
Владимир Олегович​ Назанский
Среди тем, заявленных в ЖЖ и пресс-релизе этой выставки, были темы к «зона экономического риска» и «природные аномалии». Не могли бы Вы подробнее рассказать о проблематике?
Выставку назвали «Зона освоения», потому что Урал, по мнению кураторов, является — или по крайней мере являлся — зоной нескольких догоняющих волн индустриализации, зоной приспособления территории скорее к нуждам государства, чем его населения. И это освоение связано с привлечением больших масс народа, с усилением антропогенной нагрузки на природу; с экологическими проблемами и рисками. Все это, в сочетании не с самым благодатным климатом, определяет Урал как зону освоения, зону риска, формирует людей особенных, во всяком случае, жизнестойких.

Все мы помним Чернобыль, но сейчас мало кто помнит предыдущую аварию —под Челябинском. Тогда авария была меньше, ее удалось как-то замолчать (до Европы радиоактивные остатки не дошли). Совсем недавно, пару лет назад, мир был потрясен тем, как метеорит пролетел над Челябинском и, к счастью, упал в озеро поблизости.

Но люди живут здесь, люди, когда-то попавшие сюда как пушечное мясо индустриализации, пустили корни, создали свою культуру- литературу, музыку, театр, кино, искусство.
Владимир Олегович Назанский
Владимир Олегович Назанский
В одном из интервью вы сказали, что существуют вопросы современности, на которые может ответить только современное искусство. Говоря о таких вопросах в России и в мире, какие наиболее актуальные вы можете подчеркнуть?
Мир постоянно меняется, мы жили в индустриальном обществе, теперь в информационном. Возникают новые реальности и новые проблемы, с которыми люди не сталкивались прежде. Отрефлексировать изменившуюся реальность может современное искусство. Технические возможности современного художника, связанные с развитием новых технологий, растут подчас быстрее самого художника. Особую роль стали играть информационные технологии как методы управления людьми. В России, да и вообще в мире, и сейчас, и в прошлом актуальной остается проблема свободы и несвободы человека. Само понятие свободы стало объектом глобальных манипуляций. Искусство пытается освободить человека от масштабных манипуляций сознания, деконструируя идеологические, политические, экономические мифы, напомнить ему, что он не просто солдат бизнеса и потребления, а свободный человек. Хотя свободным могут быть разве что маргиналы, свободные радикалы. Сейчас даже в современном искусстве отчетливо размежевание между обслуживающим искусством и искусством критическим, уже сейчас можно говорить о контемпорари-салоне как сложившимся факте. Но и критическое искусство тоже зачастую обслуживает прикладные задачи информационных войн и регулируется через системы грантов. Художник, как и многие из нас, является и продуктом и жертвой информационных технологий.

Свобода- самое неуловимое, многозначное и подверженное спекуляциям понятие. Люди моего поколения стремились к свободе и даже думали, что её обрели. Но, потеряв социальную защищенность и предсказуемость социальной и экономической жизни, ощутили себя в иначе организованной несвободе.

В этом смысле времена стали жестче и в чем-то здоровее.
Времена стали жестче и в чем-то здоровее, но свобода офисного планктона вызывает вопросы.
Вы сказали, что стало жестче.
Конечно.
Как современный художник и человек искусства на это отреагировал? Он тоже стал жестче? Или, может, стал больше оглядываться на происходящее?
Одни художники спились, другие стали прагматичней, собранней, изучили иностранные языки. В целом, нельзя сказать «художник вообще», тем более, что сфера того, что считают арт-практикой, существенно расширилась. Если тридцать лет назад художником считался человек, пишущий кисточкой на холсте или на листе бумаги, то сейчас любая некоммерческая форма социального активизма рассматривается как искусство. Приколачивает человек гвоздями мошонку к брусчатке Красной площади и его серьезные люди пробуют выдвигать на премию «Инновация.». Вновь обострилось чувство политической конъюнктуры.
Владимир Олегович Назанский
Владимир Олегович Назанский
.. и становится, возможно, самым известным в России современным художником.

Да, да. Получает свои 15 минут славы, о которых когда-то писал Энди Уорхол. Может, конечно, таким образом культура распространяется в массы (смеется). Мир для художника стал жестче, потому что раньше в утопические времена была концепция развития общества и человека, подразумевавшая, что развитие личности — цель общества. В этой системе допускалось, что художник служит искусству и его надо поддерживать.

Идеология, конечно, всегда старалась его запрячь, но в то же время не исключалось, что художник служит искусству, что его работа связана с идеей самосовершенствования, самопознания человека. Художники подучали мастерские, государство закупало работы художников. Сейчас художник, чтобы выжить, должен либо преподавать, либо считаться с арт-рынком. Искусство стало частью культурного потребления среднего класса, а художественная жизнь становится развлечением олигархов.

Во всем мире вновь нарастает разрыв между богатыми и бедными, но форма капитализма у нас гораздо более дикая, чем в развитых странах. В российском искусстве вновь возникает социальная проблематика. Формы и проблематика протестного искусства бывают различными. Есть искусство, которое пытается разобраться с насущными проблемами. Это и проблемы современного города, проблемы информационного общества, проблема отчуждения, людей, погруженных в свои гаджеты. Это новая реальность, которую искусство только-только начинает осваивать и пытается как-то работать с этим материалом. Вместе с этим появляется и сетевое искусство, рождающееся в облачной памяти, в сети, не всегда нуждающееся в материальных предметным формах, которые мы видим на выставках. Конечно, музеям сложно угнаться за новейшими мерцаниями на горизонте нового искусства.
Владимир Олегович Назанский
Владимир Олегович Назанский
Довольно новое явление — приходят люди, не имеющие какого-либо художественного образования. В искусство приходит гораздо больше людей из других сфер, назовем это так. Как сильно меняется от этого искусство, и как Вы считаете, в лучшую или в худшую сторону?
Вряд ли это новое явление. В искусство и прежде приходили люди из разных сфер. Ван Гон был священник по образованию, а Гоген — банковский служащий. Не было дипломов у импрессионистов, но дилетантами они не были. Сейчас искусство стало более интеллектуальным, появились художники, придумывающие проекты и нанимающие исполнителей. Понятно, что И. Кабаков с пилой и молотком в руках не сооружает сам свои инсталляции, а А. Осмоловский своими руками не вырезает деревянные «хлеба» и скульптуры идолов. При этом наличие хорошего художественного образования у Кабакова и его отсутствие у Осмоловского нивелируются. В их проектах важно качество мысли. Вы спрашиваете — хорошо это плохо? Это и не плохо и не хорошо. Это просто факт.

В течение двадцатого века, когда говорили об искусстве, всегда добавляли слово «развитие» — «искусство развивается». Мысли о том, что искусство развивается и что есть прогресс и регресс — мне кажется, не вполне правомерны. Искусство — это некое свойство человека, способ восприятия мира, способ общения. Могут циклически меняться языки, например фигуративное искусство эпохи верхнего палеолита сменяется абстрактным искусством (орнамент) в эпоху неолита. Потом оно снова появляется в двадцатом веке. Было великолепное искусство Античности. На смену ему пришли простые, но внутреннее одухотворенные формы христианского искусства, которые для носителей классической культуры эпохи Юлиана — отступника, считались полным упадком. Наверное, правильнее отслеживать циклы, видоизменения языков искусства. Можно ли говорить о том, что искусство развивается? Для сторонника классических традиций, при том не самого глупого, например, Максима Кантора, современное искусство — это какая-то катастрофа. В советские годы, когда писались «исчерпывающие» книги про современное западное искусство, они обычно получали оценочное название, скажем, «Кризис безобразия» Кукаркина. Люди шутили, что «кукаркины дети» не могут чего-то понять, и как-то не очень верили, что Пикассо, Шагал или Дали — это так уж плохо. Может это просто другое и о другом.

Интерес к современному искусству в СССР развивался прежде всего в инженерно-технических и научных кругах, потом охватил и другие страты. В этих же кругах любили и искусство других эпох. И сейчас в мире тотально растет интерес к искусству, не только современному.
Я бы не стал трагически заламывать руки, говоря, что актуальное искусство растоптало все хорошее в человеке.
Я бы не стал трагически заламывать руки, говоря, что актуальное искусство растоптало все хорошее в человеке.
В интервью для интернет-издания «Континент Сибирь Онлайн» в 2013 году Вы сказали: «Никогда в мировой истории столько миллионов людей не ходили в музей смотреть на живопись, столько тысяч людей не учились в художественных институтах».
Да.
И чуть позже вы сказали: «Людей, действительно понимающих классическое искусство, не так много, однако понимать его проще». Современное искусство не воспринимается практически совсем. Как эти вещи сочетаются?
Вы знаете, я имел в виду, что внешне красивую, мастерски сделанную живопись человеку понимать легко, поскольку это заложено какими-то биологическими кодами совершенства, красоты, которую опознают не только «хомо сапиенсы», но и животные. Есть какой-то биологический момент узнавания. Но для более полного и адекватного восприятия живописи эпохи Возрождения надо знать мифологические сюжеты.
И библейские.
И библейские. Мир сейчас все-таки постхристианский. Формально, число верующих, например, в России, возросло, и людей, знающих библейскую историю больше, чем тридцать лет назад, но глубоко знающих действительно мало. С античной мифологией дела тоже обстоят не так уж и здорово. Это, наверное, больше удел историков, филологов, увлеченных людей. При этом людей действительно понимающих, скажем, живопись итальянского Возрождения, которые кроме знания античной мифологии и христианской культуры, знают еще и итальянскую историю, историю Возрождения — таких людей, конечно, всегда было мало. И сейчас их немного. С другой стороны, доступность информации в эпоху интернета — тоже новый фактор. Но сколько ты не смотришь фотографий на мониторе, они не заменят общения с подлинниками. Некоторая стабилизация доходов и какой-то уровень свободы в борьбе с пространством и границами все-таки существует, и встретить сейчас людей, побывавших в Лувре и Прадо среди россиян гораздо проще, чем 25 лет назад. Это даже постепенно входит в норму. И очереди в крупнейшие музеи мира растут. В большинстве музеев современного искусства очереди меньше. Поэтому я бы не стал трагически заламывать руки, говоря, что актуальное искусство растоптало все хорошее в человеке (смеется).
Трудно придумать что-нибудь хуже для искусства, чем предлагать народу сколько бы то ни было платить.
Трудно придумать что-нибудь хуже для искусства, чем предлагать народу сколько бы то ни было платить.
Можно ли сказать, что все-таки остается скепсис (и довольно сильный) относительно современного искусства? Что этот скепсис присутствует, потому что люди на самом деле не очень разбираются и не очень хотят разбираться?
Надо сказать, что это скептическое отношение к современному искусству именно в России связано с реальной историей. С историей ожидания. С историей надежд. И если мы вернемся на 25 лет назад, когда отпустили цены, когда на зарплату можно было купить разве что пять бутылок колы, когда люди пережили период серьезной нужды, наблюдали процесс деиндустриализации, распила собственности. Процесс длился не один год. Происходящий беспредел был ложно маркирован как «либеральная идея». В сознании очень многих людей зафиксировалось — что свобода экономики, свобода культуры, современное искусство находятся в каком-то едином комплексе идей и практик, которые должны были привести страну и их лично к процветанию, а на деле оказались симулякром. Многие люди почувствовали себя обманутыми в своих ожиданиях — они не стали зажиточней, свободнее, их жизнь гораздо менее защищена социально — и вот это ощущение несбывшихся ожиданий очень сильно повлияло и на восприятие современного искусства. В этом смысле характерен пример Перми, где еще недавно кипела современная свободолюбивая художественная жизнь, а теперь даже музей Гулага перепрофилировали в музей истории НКВД.
Правильно ли я понимаю, что скепсис это только российское явление, а не глобальное?

Скепсис, конечно, есть везде. И для этого есть поводы. Очень часто в рамках современного искусства бывает много оголтелого дилетантизма. Оценка значимости и ценообразование не всегда понятны зрителю. Художник может быть раскручен с помощью информационных технологий. Я думаю, большинство населения мира настроено скептически к новейшему искусству. Но это не мешает другой части населения либо принимать контемпорари-арт к сведению, либо действительно хорошо ориентироваться в этой знаковой системе и получать удовольствие. Надо сказать, что современное искусство как система информации и идеологий, находится, разумеется, под прессингом сильных мира сего. И каждый серьезный игрок хотел бы как-то это использовать.

Возвращаясь к вопросам финансирования, я приведу несколько цитат некоторых художников из материала интернет-издания FURFUR. Три художника сказали вещи, которые меня впечатлили. В негативном смысле. Причем, одна из процитированных по мнению журнала Forbes была названа одним из самых перспективных художников сейчас в России. Алиса Йоффе: «Художников ставят в такие условия, что, где бы ты ни участвовал, тебе дают бюджет на материалы, но денег не платят». Аня Желудь: «меценатство <…> у нас вообще отсутствует». Наконец, Иван Бражкин: «художник никогда не получает гонорар за участие в выставках». Это очень трагично было читать.

Любопытно, что это мнение молодых художников, имевших опыт пребывания в том секторе московского ис-ва, который я бы назвал contemporary салоном. Эта мысль, что художнику все должны не самая адекватная. На самом деле, конечно, хорошо, когда есть какие-то государственные формы хотя бы минимальной поддержки. Но государственные деньги складываются из бюджета. Из налогов. У нас пока что не хватает на школы и больницы. Есть все-таки реальный мир, реальная экономика. Экономика

художественной жизни в России не имеет никаких шансов платить художникам гонорары за участие. Вообще, сами эти подходы говорят о том, что молодые художники как бы даже независимые… обладают мышлением коммерческого художника. Художника, пережившего интоксикацию рыночными отношениями. А вот художники ленинградского андеграунда, например «Арефьевского круга» считали, что картины нельзя продавать, их можно только дарить, или давать повисеть в комнатах друзей. Утопические представления?. Но в этом взгляде, при всей его наивности, есть своя правда.
Владимир Олегович Назанский
Назанский
Олегович​ Назанский
Владимир Олегович Назанский
Владимир Олегович Назанский
То есть можно сказать, что Аня Желудь, говоря, что меценатство у нас вообще отсутствует, не права?
Меценатство, конечно, есть. Оно не отсутствует совсем. Но, конечно, хотелось бы побольше.
Побольше всегда хотелось бы.
Я за то, чтобы каждый художник нашел своего мецената! А каждый меценат нашел хотя бы одного художника. Или нескольких. Но это же как любовь.
Тоже возвышенное чувство?
Да. Это невозможно регулировать, человек сам выбирает. Сейчас число меценатов возросло, дальше, наверное, их будет становится еще больше. Но это не то, что можно отрегулировать законом. Хотя, например, в США есть закон, по которому человек, когда он платит налоги, часть этих налогов может заплатить адресно. Не государству вообще, а, например, музею своего штата. А в России, не знаю, как сейчас, но еще не так давно с благотворительности собирался налог. В этом смысле тут есть над чем работать.
Как Вы полагаете, какой процент от своих налоговых отчислений народ в России был бы согласен отдавать на искусство? И был бы вообще готов?
Я думаю, что если бы народу предложили платить налог за искусство, то… трудно было бы придумать что-нибудь хуже для искусства. Его бы возненавидели, думаю, могло бы дойти до поджогов музеев и геноцида художников (смеется)! Это вполне возможно. Содержание художников обществом — это очень деликатная сфера.
Из интервью «Континенту Сибирь Онлайн»: «Если нефть не кончится слишком внезапно, и продолжит развитие реальный сектор экономики, то, в целом, я думаю, есть большие надежды и перспективы». Это был сентябрь 2013, сейчас у нас октябрь 2016. Практически ровно три года прошло. Что, собственно, можно сказать? Я думаю, о том, что случилось за три года, можно не говорить, а Что можно сказать о перспективах сейчас?
У нас сформировался определенный художественный слой. Сложилась какая-то инфраструктура. Развивается образование. Я в данном случае говорю не вообще об искусстве, а о современном искусстве. Поэтому даже закрытие ГЦСИ, или закрытие почти всех филиалов ГСУ не может остановить процесс. Мне кажется, что он будет продолжаться. Может быть, будет меньше эйфории, но в целом уже есть места бытования современного искусства. Есть реальная художественная жизнь, хотя бы в нескольких городах России, где складывается развивающая среда. Есть свободное перетекание информации, открытые границы. И хотя люди стали в два раза беднее и в два раза меньше ездить, но не перестали совсем. Так что все будет развиваться и в дальнейшем. Будут появляться интересные серьезные художники, не дилетанты в сфере современного искусства, но обладающие опытом, знаниями, способностями. Будет больше частных институций, как это есть во всем мире. Уже есть Эрарта, входящая в десятку самых значительных музеев страны. В Петербурге ждем развития Новой Голландии. В Екатеринбурге через год-два откроется новое помещение Галереи современного искусства, открылся музей Арт-этаж во Владивостоке. Так что, в принципе, я никаких особых катастроф не вижу. Даже если будут меньше тратить на развитие contemporary art’а, он все равно будет распространятся, укореняться и шире входить в обиход в регионах. Собственно, работа над программой «Россия в Эрарте» показывает, что возникают новые институции, развивается современное искусство от Калининграда до Владивостока. Всюду появляются молодые люди, связанные не только с желанием как-то укрепиться и добиться более высокого уровня потребления, но и люди, которым интересны гуманитарные аспекты. Это поколение, которое один из критиков назвал «новыми умными», уже существует и, думаю, будет пополняться. Это ход эволюции, от которого никуда не уйти. Но эволюция, конечно, будет непростой. В этом сомневаться не приходится.
медиапортал HITCH.SPACE
mail@hitch.space