Ваша группа существует на протяжении 14 лет, но о вас нет никакой информации в интернете, интервью с вами. Вы избегаете огласки?

— Это не так. В интернете есть информация о нас.

— У нас есть сайт с качественными записями, обложками, там все альбомы и информация о концертах, которые мы играем. Только это.

— Так что нельзя сказать, что информации о нас нет. Она есть.

— Мы общаемся с такими людьми, как вы, и они пишут о нас в блогах.

— Когда вы говорите о том, что информации о нас нет в интернете, вы имеете в виду рекламу. Да, мы не раскручены.

— Мы просто играем, записываемся.

— Если кто-то нам пишет мейлы, мы отвечаем. Иногда не отвечаем, потому что забываем. Я о том, что это тоже делается через интернет. Но у нас нет официального рекламного продвижения.

Когда, где и с кого началась ваша группа?

— Хороший вопрос.

— Мы братья. Мы играем музыку с подросткового возраста.

— Наш отец был владельцем магазина с пластинками. В 80-е годы в Аргентине все еще существовала диктатура. Подпольная музыка, такая как джаз и панк расценивалась как коммунистическая музыка. Найти записи было непросто. У нашего отца были контакты. Многие люди знали его.

— А когда нам было по 20, мы приехали в Европу и начали играть. У нас были электронные инструменты. Мы сменили электронный бас нас контрабас, а электрогитару на аккордеон. Мы начали играть на улицах, чтобы прокормить себя и заодно повеселиться; работы у нас не было. Мы не хотели работать, мы хотели играть музыку.

— Мы поехали на юг Франции в Монпелье, там встретили Мэлоди, она играет на перкуссии, и других. Это было 15 лет назад. В Аргентине мы играли экспериментальную музыку, а на улицах Франции начали играть легкие песни.

Насколько обширна ваша концертная география? Где проходили самые запоминающиеся выступления?

— Мы много играем в домах у людей, в сквотах, барах, ресторанах — это лучше всего. Когда мы даем концерты с крутым звуком и освещением, это не так здорово, потому что надо уходить за сцену и все такое. Нам нравится играть с людьми, среди людей, напрямую контактировать с ними, когда все прыгают. Такие выступления запоминаются лучше всего.

Откуда вы черпаете вдохновение?

— Всегда из разных мест. Нам очень нравится акустическая музыка 60-х, 50-х, 40-х. Сегодня мы слушали Зару Леандер, замечательная певица. Акустическая музыка — то что было до поп музыки. До Битлз (уточняет: я очень люблю Битлз). Монозаписи — вот что мне по душе. Я очень люблю теплую музыку, еще рок-н-ролл. Нестудийные записи. Транс музыку.

Вы сказали, что у вас есть сайт в интернете. Прилагаете ли вы какие-либо усилия, чтобы распространять вашу музыку или слушатели сами вас находят?

— Нет. Она распространяется с помощью таких людей, как вы.

— С помощью ртов и ушей. Мы всегда запаздываем с такими вещами, как Саундклауд, это слишком современные штуки, а мы слишком медленные. Мы играем музыку тогда, когда нам хочется. Это не работа. Несколько месяцев подряд мы можем говорить, что не выступаем, а потом дать концерт. Для сегодняшнего концерта мы написали четыре новые песни. Это не коммерция, мы пишем новые песни, когда захотим, материал постоянно меняется. У нас нет инструктора.

— Все концерты разные, не роботизированные.

— Нам нравится быть вне системы. Radikal Satan — это всего лишь название, мы не сатанисты. Это своего рода левое мышление, попытка вырваться из коммерческой системы, быть вне ее. Нам нравятся люди, любовь. Название появилось 15 лет назад; мы хотели быть вне существующего порядка, быть подпольными, жить просто, не играть каждую неделю, превращая музыку в работу. Нам нравится музыка, путешествия, общения с друзьями, мы не гонимся за прибылью. Сегодня у нас есть только одна запись на продажу, никаких футболок — ничего, нам очень сложно зарабатывать деньги музыкой. Мы живем во Франции, работаем, занимаемся делами. Музыка для нас — свободная территория.

Ставите ли вы себя в конфронтацию с современной культурой или сами являетесь ее частью?

— В некотором смысле мы возвращаемся в средние века. Мы видим многих музыкантов, которые возвращаются в средние века. У нас есть современные примочки, но мы стараемся не использовать их при игре. Мы играем в акустике. Репетируем дома, без крутого звука. Есть много вещей, с помощью которых можно сохранить средневековые гармонии, даже в танго. В музыке не так уж и много нового, все уже давно известно. И мы не играем новую музыку. Структура всегда одна. Мы как в Африке. Мы остаемся простыми и спокойными и играем дальше.

Как вы считаете, одинок ли человек в современном технологичном и коммуникативном обществе?

— Не совсем.

— Я понимаю это. Я чувствую это, когда мы играем, и стараюсь прорваться сквозь это одиночество.

Можно ли сказать, что в своих выступлениях вы не просто отыгрываете трек-лист, но создаете некое музыкальное и энергетическое полотно, которое может на какое-то время отслоить сознание слушателя от повседневной жизни?

— Да, нам нравится это, хоть и не готовимся к этому специально. Оно просто случается. И это удивительное чувство. Нам нравится становиться чем-то единым.

— Я играла со многими другими людьми, и эти ребята лучшие. Появляется ощущение музыки как чего-то очень глубокого. Я играла долгое время в детстве, потом бросила, и когда я познакомилась с ними, мы играли все больше и больше, каждый день, и именно тогда я открыла для себя музыку впервые. Это было 15 лет назад. И сейчас для меня это лучшая группа. Это что-то очень сильное.

Человек — это существо коллективное или индивидуальное?

— В музыке? — Коллективное.

— Это то, где находишь силы.

— Если бы не было коллектива, меня бы здесь не было.

— В таких вещах как любовь — индивидуальное, в музыке — коллективное. Музыка ломает границы и препятствия. Очень важно общаться, танцевать, писать электронные письма и все такое. Если бы у нас не было электричества, не было бы общения, это было бы странно.