23 — 24 сентября в Петербурге пройдет открытие новой театральной площадки «Реzиденция». Мы встретились с ее основателями — Наташей Беспаловой и Сергеем Медведевым — и поговорили о том, как важно идти своим путем навстречу мечте, о театральном образовании в России, о кастингах, любви к Петербургу и современном искусстве.


С чего все началось, где вы познакомились?

С.М.: Родились мы на Дальнем Востоке, Наташа с Магаданской области, я с Приморского края. Познакомились мы в Хабаровске, когда приехали поступать в институт Искусства и Культуры на театральный факультет. Изначально я учился на хореографическом отделении, Наташа на режиссерском. Мы уже тогда были знакомы. Затем я перевелся на актерское отделение, потому что недостаточно мне было того образования, которое там давали по хореографии. А на актерском отделении мы с Наташей уже более тесно соприкоснулись. У нас началось совместное творчество: сначала это были какие-то работы, постановки в рамках институтской программы, а потом и вообще отдельно создали свою компанию, попробовали. И тогда мы поняли, что уже и со своей компанией сделали спектакль, но должного фидбэка не получаем. Мы соприкоснулись с такими вещами, как аренда профессионального театра, как продажа билетов, реклама, общение со СМИ. А нам тогда было по 20 лет. В итоге пришли к тому, что все, на этом конец, потому что дальше не будет никакого развития.

Ваш первый самостоятельный проект в Хабаровске получился, он выстрелил?

С.М.: Да, он выстрелил очень хорошо.

Н.Б.: Мы получили там некий успех и, казалось бы, с этого должно все начинаться, но на самом деле, то, чем мы занимаемся, там вообще не развито. Люди, которые там живут — им и этого достаточно, но мы на тот момент уже понимали, что через какое-то время мы укоренимся, станем довольны тем, что у нас есть, будем оправдывать себя, как все: ну мы же живем на Дальнем Востоке, где нам учиться, где нам совершенствоваться, — и мы начнем вариться сами в себе, в своем соку, начнем не прогрессировать, а наоборот. И пока мы еще не успели привыкнуть, мы решили собрать все свои пожитки в прямом смысле: с нами переезжал даже матрас советский и кот в перевозке. Что смогли, то продали. Подумали о том, что нужно ехать туда, где можно самим подвигаться, потанцевать, поучаствовать в каких-то проектах и самое главное поучиться.

С.М.: Потому что между Дальним Востоком стоит огромная пропасть, и не только территориальная. Когда ты тратишь бешеные деньги на проезд, ты еще должен потратить какую-то часть на обучение, ты еще должен вернуться потом — все это очень проблематично. И туда, соответственно по этим же причинам, не то, чтобы не хотят ехать и чему-то учить — хотят, но опять же в силу больших расходов принимающие стороны редко соглашаются кого-то привозить. По этой причине мы решили выбраться, вырваться, но это такая история Золушки, потому что сказать, что нас кто-то где-то ждал — нельзя.

Н.Б.: Мы вообще первый раз тогда были в Питере.

Сергей Медведев / Фото: Эльвира Камалова
Тривиальный вопрос: почему Петербург, а не Москва?

С.М.: Потому что не Москва. Хотя я изначально сомневался, думал, что может в Москву, потому что я был однажды в ней на конференции и она мне понравилась по темпоритму. Но это было очень поверхностное знакомство. На самом деле выбор города был настолько наобум. Мы прилетели в Петербург, нас встретила подруга, единственная, кого мы здесь знали.

Н.Б.: Мы у нее пробыли пару дней, а потом отправились в свободное плаванье. С котом вместе и с матрасом. Это как Сережа сказал, история Золушки. Называется «город принял», не зря сюда приехали. Во-первых, когда мы ехали и начали прорисовываться черты города, у меня наступило такое ощущение, как будто бы я домой вернулась. Учитывая, что я на родине не была очень давно. И когда я возвращалась в родной домой на первом курсе повидать маму, у меня не было там такого ощущения «Боже, как я счастлива вернуться», а сюда я приехала впервые и у меня было ощущение «я дома».

С.М.: Самое главное, что оно сохранилось до сих пор. Мы когда с Наташей из офиса или площадки выбираемся, поднимаем голову к небу и каждый раз говорим, как мы любим этот город. До сих пор.

Н.Б.: Это называется, тела родились в одном месте, а души все равно находятся в другом. И когда ты понимаешь, что твое физическое тело с душевным совпадает, благодаришь, что это не в старости произошло.

Как отнеслись в Хабаровске к тому, что вы уезжаете? Было ли желание вернуться?

Н.Б.: Не знаю, у меня не было как у всех, когда люди на пару месяцев приезжают, тусуются, а потом все, «я поехал обратно домой». Не получилось. Мы говорим о том, что, ну кто же вас за пару месяцев тут по голове должен начать гладить? Город как человек: он присматривается, кому давать возможность. И как-то мы изначально так все воспринимали, не было желания вернуться. Хотя там какое-то время естественно нас люди ждали. И до сих пор пишут «приезжайте».

С.М.: Очень много всегда скептиков остается.

Н.Б.: Наш художественный руководитель, чтоб вы понимали, до сих пор не верит, что мы тут, что у нас есть свой театр. Т. е. к нему подходят люди, которые с нами общаются и следят за нашим творчеством, рассказывают ему. Он говорит, что нет, это неправда, не может этого быть. Потому что я, откровенно говоря, по всем статьям у него двоечницей была. Я была очень шальной студенткой, и чтобы я подавала надежду своему художественному руководителю, что я стану человеком и реализую себя в профессии — такого не было. То же самое и с Сережей.

Вы приехали в Петербург. Как прошел ваш путь становления на ноги здесь, за какой период времени?

С.М.: Приехали мы в 2013. Мы недавно подсчитали и поняли, что…

Н.Б.: Ничтожно мало. (Смеются). Нет 5 лет, как мы здесь, а у нас уже площадка открывается через неделю.

С.М.: Начиналось все, как у всех. Поначалу ты видишь себя актером, танцовщиком, проходишь какие-то кастинги, знакомишься с людьми.

Наташа Беспалова / Фото: Эльвира Камалова
Т.е. четкого понимания того, чем вы хотите заниматься, не было?

Н.Б.: Нет, четкое понимание всегда было. Я в 5 лет сказала, что буду артисткой, так и шла с этим. Были моменты, когда нужно было заработать денюжку, я брала какую-то подработку. Но понимание было всегда, что это наша профессия и этим тоже можно заработать деньги. Что, мы зря что ли учились? Это та же самая профессия, как бухгалтер. Почему нет? Когда я приехала сюда, петербургский воздух меня захватил, здесь столько театров, я решила, что конечно же я хочу работать актрисой в государственном театре. Сережа в этом отношении более был настроен скептически и говорил, зачем тебе это. А мне хотелось ради опыта это попробовать. Потом эта дурь с меня слетела абсолютно. Творческий человек талантлив во всем, но все-таки нужно и грань знать, понимать, чему ты посвятишь себя.

С.М.: Из Хабаровска мы уехали, скажем так, от классического искусства в реалии современного, туда, где оно в таком объеме, в каком должно быть.

В Хабаровске современное искусство не развито?

С.М.: Абсолютно. И когда мы показали свой первый перфоманс в Хабаровске — даже само слово было неизвестно для многих — в 2013 году это было очень странно, а для нас это было очень естественно. Мы понимали, что, как круто работать с физическим театром, как круто работать с импровизацией. Там люди не могут даже представить какую-то другую форму постановки: есть определенные классические рамки. Мы тоже все это используем, но добавляем какие-то современные. Мы на то и режиссеры, чтобы от себя идти. Смысл режиссера не в том, чтобы просто сделать спектакль, а в том, чтобы найти еще свой метод, как работать с артистами.

Н.Б.: В этом разница между теоретиком и практиком. Потому что мы еще когда в институте учились, мы замечали разницу в педагогах. Тут можно сказать: «Боже, студент, чтоб ты понимал. Яйцо курицу учит». Но по факту, я же вижу, кто теоретик из моих педагогов, а кто практик, и в чем. Так вот иногда — сейчас меня, конечно, все великие режиссеры, приверженцы Станиславского могут заклевать и сказать, что я ничего не понимаю, но я скажу — зачастую теория и практика не имеют ничего общего между собой. Это лично мое мнение, я считаю, что имею на него право. Потому что когда ты оказываешься в живом зале, с живыми людьми, ты понимаешь, что опыт человека, который что-то там где-то прописал, конечно, интересен и в качестве зацепочек имеет место быть, но вот перед тобой 21 век, вот они эти люди. И у каждого своя история, своя жизнь, которая не поддается никаким рамкам и описанию. Ну и что теперь сидеть голову ломать: у Станиславского так не прописано, у Чехова так не прописано — что же делать, меня этому не учили в институте, я значит бездарный. Нет. Только если ты готов на вечный эксперимент ежесекундно, готов отходить от правил, тогда, опять же в нашем понимании, может выйти что-то очень интересное. А может и нет. Если ты не боишься быть практиком — путь открыт.

Фото: Эльвира Камалова
Как вы думаете, театральное образование сейчас что-то дает, идет в ногу со временем или, в принципе, если люди по сути своей самородки, они могут обойтись без традиционной школы?

Н.Б.: Ну лично я верю в историю с самородками, в призвание и в понятие «по наитию». Опять же, мы приехали сюда с Дальнего Востока, нас начинают спрашивать: «Ой, а вы у того-то учились?». Имена называть не стану, все и так знают мастодонтов современного танца и режиссуры. Нет, нет, нет. Мы учились в хабаровском «кульке», и нам не стыдно. Какое-то время мы, конечно, жались. Потому что когда ты приходишь на кастинг и говоришь, где ты учился, естественно на тебя все косо смотрят. А какая разница? Суть то в том, что у меня внутри. Мы не учились ни в Израиле, ни в Америке, мы абсолютно русские, с глубинки. Вообще, очень важно слушать себя. Те мастера, которые где-то как-то встречаются, твое образование — ты же тоже по наитию понимаешь, куда тебе пойти. Ты же не зря пошел учиться не на юриста, хотя все тебя отправляли, а ты пошел в творчество. Ты учишься, видишь людей, которые принимают, и воспринимаешь все безусловно. И у тебя опять начинаются противоречия, ты начинаешь не принимать образование. Почему? Наверное потому, что я лодырь и т. д. А потом ты начинаешь с другой стороны смотреть: просто потому что у тебя происходит опять неприятие общей системы, неприятие общей канвы образования. Ты начинаешь шалить и хулиганить по жесткому в заданных рамках. Эти эксперименты, которые мы с Сережей делали, в итоге кто-то принимал, а кто-то нет.

С.М.: Кому-то не нравилось то, что мы делаем, именно сам продукт, а кому-то не нравилось, как мы это делаем именно в рамках поведения: «Вы же студенты, вы должны все выполнять в рамках учебной программы, а не делать что-то свое».

Н.Б.: Даже когда ты без пяти минут специалист и дело касается твоей дипломной работы, даже тогда тебе пытаются навязать системное мышление.

С.М.: Скажем так, есть система Станиславского, и наш институт — это сплошная система Станиславского. Шаг влево, шаг вправо от системы — нельзя; шаг влево, шаг вправо от Станиславского — тоже нельзя. Мы не говорим, что это плохо, мы там учились и оттуда очень много светлых хороших воспоминаний, много опыта, причем, если бы не этот опыт, у нас бы сейчас многих вещей не было, и не было бы площадки. Это закалило очень сильно и способствовало переезду сюда, способствовало тому, чтобы в 2014 году сделать свой театр, несмотря ни на что. Возвращаясь к вопросу, как мы здесь вставали на ноги — мы ходили по кастингам и в какой-то момент перестали понимать зачем. Нам не нравилось, что люди делают.

Когда вы приехали, были попытки устроиться в государственный театр?

Н.Б.: Я пыталась. Был кастинг в Александринку на Новую сцену. Я подготовила все традиционно, как на вступительные экзамены. Для меня вообще кастинги всегда были каким-то внутренним унижением. Может быть это моя проблема, но это так унизительно показывать какую-то заготовку «посмотрите на меня», к тому же я это выучила, я поставила мизансцену, но по факту в этом жизни ноль. Попросите меня подвигаться, попросите меня рассказать просто историю своей жизни, вы увидите, как я говорю, вы увидите мои искренние чувства — не эмоции, которые я по шаблону заготовила: здесь я должна расплакаться, здесь я должна красиво сесть, а вот здесь на рояле сыграть. Это набор дурной актрисы. Я всегда понимала, что в совокупности все эти кастинги лично для меня составляют очень дурную службу, я всегда выгляжу как дурная актриса, я абсолютно не умею в этом плавать и ориентироваться. Классика — это вообще не моя история. Я поняла, почему меня во время обучения в институте называли бездарной, потому что мое дело — это эксперименты и импровизация, а действие по заготовленным рамкам — это совершенно мимо меня. Возвращаясь к кастингу, мы там долго просидели, а потом нам объявили, что на сегодня прием окончен. Я испытала волну еще дополнительного унижения и подумала, да в конце концов, чего-то же я в этом мире стою? В этом никто не виноват: те, кто прослушивают — у них тоже тяжелая работа. Но я поняла, что это знак. Я расстроилась, конечно. Но на этом я закончила рассылать свои резюме. Я уж молчу о кастингах, которые были в Хабаровске. Мне, кстати, мой педагог сказала однажды: «Ты такой человек, у тебя такой склад, характер — ты либо учишься подчиняться, либо ты прощаешься с мечтой „классический театр“ и идешь своим путем». В последний раз на кастинге одному из режиссеров, который спросил меня, смогу ли я похудеть к сезону в определенных местах, я ответила, что не колбаса, чтобы меня на рынке выбирали. Потом добавила: «Так вы меня берете или нет?» Мне кажется, в тот момент он почувствовал, что он у меня на кастинге. Он ответил робко: «Ну, наверное, все-таки нет». «Вот и отлично», — произнесла я. (Смеется.) Я, кстати, ему очень благодарна, что он меня тогда не взял, потому что иначе мы бы сейчас площадку свою не открывали.

Фото: Эльвира Камалова
Что послужило толчком для создания собственного театра?

С.М.: Мы в качестве зрителей посетили Скороход, попали на постановку Паши Семченко, Максима Диденко и Алисы Олейник «Синяя борода». До сих пор под впечатлением. Мы просидели полтора часа, просто открыв рот. Поняли, что вот, это то, что надо смотреть нам и нашему зрителю, если мы будем делать какие-то свои продукты. Вот, что действительно вдохновляет.

Н.Б.: Послужило толчком то, что мы просто устали. У меня была куча проектов и я понимала, что ни от чего не получаю удовлетворения. И эта вся неудовлетворенность настолько накопилась, у нас еще подтянулась со временем куча определенных людей и мы совместно начали что-то делать. Это было из серии «сидим дома 3 суток, шьем костюмы сами». Мы сделали первый коммерческий проект и поняли, что можем делать что-то вместе, сколотилась команда. Решили сделать спектакль на площадке, начали постепенно продвигать и получилась незаметно «Чума», которая, к слову, столько людей пережила.

Почему люди уходили?

Н.Б.: Во-первых, у нас изначально была команда, а команда — это ни к чему не обязывающая история, типа тренировки. Людям многим было интересно просто собираться и время от времени в чем-то участвовать. А когда мы поняли, что нам нужно что-то более серьезное, мы начали об этом говорить, то люди стали отсеиваться. Приходили другие и тоже уходили. Русский танцовщик, к сожалению, вынужден быть проституткой. Актеры все-таки преданы театру, преданы режиссеру, потому что так учат в институте. Ты приходишь туда и тебе говорят, что тебя будут ломать. И тебя ломают. Потому что если ты не соглашаешься ломаться, берут тех, кто желает, чтобы их сломали. Таких тысячи. И их ломают настолько, что они выходят оттуда хорошенькими преданными людьми. И они готовы на все.

С.М.: То, что мне нравится в русских актерах, так это то, что ради профессии и ради искусства они действительно готовы на все. Театр для них это все. И это круто. Я не говорю о дурном фанатизме — актриса после спектакля «Анна Каренина» не должна идти на вокзал и бросаться. Но танцовщика в институте учат быть преданным только станку и все, а вечером он идет в кабак и танцует канкан. Мы не говорим, что это плохо. Но у нас в хореографических отделениях по ВУЗам не распространяется эта тотальность, эта любовь к профессии.

Так это сама среда в том числе формирует такое отношение, разве нет?

Н.Б.: Конечно. Я сейчас понимаю, что если бы у нас в России повернули хотя бы наполовину в другую сторону образование театральное, актерское в частности, если бы их начали по другому учить, в более свободном и экспериментальном стиле, если бы начали иначе ломать их тело, учить быть гибкими, то они были бы идеальными. Сейчас многие актеры, к сожалению, мыслят именно такими категориями: что о любви нужно кричать, страдать — значит реветь и биться лбом об пол, танец должен быть именно вальс, — такое стереотипное мышление. К нам приходят на прослушивание и актеры чистые, и чистые танцовщики. Людей синтезирующих практически нет. Так вот танцовщики зачастую мертвы внутри, они знают только о том, что они красиво должны что-то изобразить. И такая пропасть между ними — актерами и танцорами. Хотя кто мешает запустить экспериментальный годичный курс? Но дело в том, что сделать тебе ничего не дадут, дадут сделать ровно также. Система.

Но при этом есть же такие, как Максим Диденко — он актер, танцор, режиссер.

Н.Б.: Да, так это уникум. А ему сколько лет? И за все эти годы появился кто-нибудь еще? Я очень жалею, что он в качестве актера на сцену уже не выходит. Потому что когда я смотрю на него на сцене — это на час влюбиться, чисто профессионально.

Фото: Эльвира Камалова
Ваши постановки неразрывно связаны с танцем — язык тела помогает лучше выразить эмоции, замысел?

Н.Б.: Первостепенно нужно свое тело воспитывать. Потому что сказать можно, что угодно, и наврать можно очень грамотно, а тело не врет.

С.М.: Если тело врет — можно не смотреть спектакль, убирать актера с кастинга и вообще ничего не говорить, потому что это будет ложью. Тело должно говорить. Мы вот сейчас готовим премьеру «Проводник» по Пелевину, я говорю Наташе: «Хочу, чтобы был текст». Встает вопрос, какой, как это сделать, чтобы это было не надумано.

Н.Б.: Человек — живая структура, если действуешь по заготовленной рамке — значит всегда рискуешь выпасть из процесса. А когда ты жив и не боишься реагировать, ты используешь свой жизненный опыт, то тогда ты не выпадаешь. Если структура спектакля не будет такой же живой, как сама жизнь, это моментально станет скучно персонажу, а значит и зрителю.

Какими качествами должен обладать человек, который к вам приходит в команду?

Н.Б.: В приоритете у нас — это развитое тело, человек должен уметь танцевать определенные вещи, быть физически классным. Лично я вообще помешана на типажных людях. Мне очень нравится, когда у человека есть, за что зацепиться. Нам в том числе еще важны очень человеческие качества.

С.М.: Людей хочется хороших, добрых, людей готовых к чему-то и для чего-то. У нас очень часто люди приходят за получением какой-то выгоды, и я не только про материальную сторону. Они приходят утолить творческий голод, а он утоляется не тем, чем хочется.

Н.Б.: Модное такое словечко — хайп. Вот многие идут за этим.

С.М.: Очень многим нравится не то, что мы делаем, не мы сами. А видимость, образ, но внутренности наши абсолютно не нравятся, а тем более не нравятся наши методы работы. Если Наташа сразу достает хлыст и начинает этим моральным хлыстом погонять, то у меня еще хитрее, я вообще страшный человек: я сначала могу долго стоять и наблюдать, а потом сказать «До свидания». А люди к этому не готовы, им это не нравится. Поэтому мы хотим готовых к себе людей.

Н.Б.: Гибкость должна быть везде: в теле, в голове, в мозгах. Я весьма прямолинейный человек, если я чем-то недовольна, я это выскажу. Почему я должна заигрывать с этим миром? Я человеку даю возможность быть информированным сразу. Я очень отрицательно отношусь, если человек начинает мне диктовать условия. Мы воспринимаем актеров как личностей, но зачастую я не люблю, когда актер ко мне приходит и говорит: «Ну давай, покажи, как это делать». У нас со-творчество. И мне в такие моменты хочется выдвинуть прекрасный палец на руке. Показывать — дело актера, а не мое. Что ты мне можешь предложить? И ты потом уходишь и думаешь, какая странная репетиция была, кажется, я пыталась доказать свою значимость. Это забирает много энергии. Я не хочу лечить людей. Каждый волен быть больным настолько, насколько ему хочется, каждый волен любить, есть все, что он хочет. Но это не должно касаться меня как человека в работе. Некоторым нравится просто танцевать, а не вскрываться эмоционально. У нас люди не привыкли быть в сотрудничестве, они привыкли делать все по указу.

Фото: Эльвира Камалова
Площадка Реzиденция — вы ее открыли на свои деньги? И каким образом она будет работать?

С.М.: Да. У нас была цель. С Хабаровска копились силы, идеи, деньги. Площадку мы делаем в первую очередь для себя, чтобы показывать свои работы. Нам важно получать удовольствие от того, что мы делаем. Дальше площадка будет коммерчески открыта для других театров и спектаклей. Мы не хотим конкуренции, мы хотим сотрудничества. Еще мы хотим запускать образовательные проекты: лекции, показы, курсы. Самая большая проблема — это отсутствие финансирования извне. Сейчас мы будем искать структуры, которым было бы это интересно. Но так мы ни у кого ничего никогда не просили.

Ситуация — приходит спонсор и говорит: «Я в вас вкладываю вот такие деньги, но вы должны будете поменять то и то». Что вы выберете: деньги или свою независимость?

Н.Б.: Я себе слабо такое представляю. Это настолько частная история.

С.М.: Я участвовал в такой истории однажды, что бы сделал я: скажем так, все зависит от того, что мы должны будем поменять.

У вас были негативные отзывы?

Н.Б.: Конечно, мы их обожаем. Негативные отзывы — двигатель прогресса, если это адекватная критика — мы всегда прислушиваемся.

Вы верите в судьбу?

Н.Б.: Естественно, все в этой жизни не случайно. Я также верю, что человек — хозяин своей судьбы. А больше я верю в то, что, если человеку свыше дан талант, некие способности, и он их не развивает в себе, то эта самая судьба очень сильно его покарает. Потому что кому-то другому это могли дать и он бы этим воспользовался. Мы развиваем то, что нам дано. И мы делаем то, что нам нравится. Можно двум людям дать деньги: один пойдет и купит много дорогой одежды, а другой пойдет и откроет театр (Смеется).

Сергей Медведев и Наташа Беспалова / Фото: Эльвира Камалова
Что бы вы пожелали молодым ребятам, которые находятся в поиске себя и своего места в этом мире?

Н.Б.: Это все такая частная история. Некоторым я бы пожелала вообще забыть о слове «театр» и «искусство». Некоторым хочется пожелать быть посмелее, не бояться дерзить, хулиганить и экспериментировать уже даже на этапе обучения. Потому что лучше получить по башке за то, что ты сделал, и понять, чем пройти мучительный путь праведника и понять, что этот путь тебя ни к чему желаемому не привел. Не бояться здорового риска, здоровых амбиций, потому что так или иначе твое тебя найдет. Если ты не будешь активно упираться. И хочу пожелать быть гибкими, развивать свое тело и мозг. Самим очень много нужно вкладывать, самого себя учить прежде всего. Вышел на улицу — урок, поговорил с кем-то — урок, встреча — урок. Все урок. Ничего тебе просто так не дается. Даже то, что вроде бы просто так — не просто так.

С.М.: Для меня в последнее время самое главное, чтобы было удовольствие реальное истинное и тотальное отношение к делу. Надо вообще тотально относиться к жизни. Когда ты проживаешь каждый день с удовольствием, тебе это столько сил придает, тебе больше ничего не нужно. И вот еще что: если тебе становится стыдно в какой-то момент за то, что ты делаешь, нужно задуматься. Должна быть уверенность в том, что ты делаешь и что делаешь это не зря. И оттуда будет удовольствие, оттуда будет тотальность. Как-то так.