Денис Рубин, Erarta

Новый цикл «Место силы» о клубах, галереях, музеях и других местах, где музыке и искусству воздаются должные почести. В первом интервью мы знакомимся с Эрартой и ее программным директором Денисом Рубиным.
Фото: web
Текст: Павел Тигай
Денис Рубин, Erarta
Эрарта - это международная сеть: Нью-Йорк, Цюрих, Лондон, Гонконг и большое музейное здание в Петербурге, крупнейший негосударственный музей современного искусства в России.
Расскажите нам про Эрарту. Когда она создавалась, кем, с какими целями? Чем она занимается сегодня?

Денис: Эрарта — это большой музейно-выставочный проект. Это не одно здание, а международная сеть: Нью-Йорк, Цюрих, Лондон, Гонконг и большое музейное здание в Петербурге, крупнейший негосударственный музей современного искусства в России. Открыт был музей пять с половиной лет назад, в сентябре 2010 года. С тех пор мы занимаемся тем, что представляем петербуржцам и гостям города постоянную экспозицию, — это пять этажей современного искусства, больше ста сорока художников, — и еще пять этажей временных экспозиций, которые меняются регулярно. В основном мы специализируемся на русском искусстве, но время от времени появляются интересные иностранные проекты. В современных музеях контент, так скажем, неоднозначен, — в отличие от Эрмитажа, Лувра, Третьяковки, где за нас все делает время, и время для аудитории — гарант того, что это искусство проверенное и является, безусловно, шедевром. С современным искусством все гораздо сложнее. Озабоченные тем, чтобы народ воспринимал это место как место силы, мы уделяем активное внимание программе. Не тому, что висит на стенах, не тому, что стоит в виде скульптурных инсталляций, а событиям: концертам, спектаклям, кинопоказам, лекциям… В 2015 году мы построили новое крыло и открыли многофункциональный концертный зал-трансформер, который может превращаться в театральную площадку, в концертную площадку, в лекторий.
Как много подобного рода мест кроме Эрарты существует в Петербурге, в России?

Д.: В Москве достаточное количество таких проектов: это и «Гараж», и ММОМА, и Мультимедиа Арт Музей, и галерея МАРХИ. В Петербурге точечно происходит что-то везде, но чтобы так ярко выраженно, чтобы было много выставок, чтобы проводились разнонаправленные события, честно скажу, без хвастовства: наверное, мы единственные. Мы стараемся честно делить площадку между равноправными искусствами на равноправных условиях: много театра, много музыки, чуть меньше лекций и кино, — но это пока.
Мы стараемся честно делить площадку между равноправными искусствами на равноправных условиях: много театра, много музыки, чуть меньше лекций и кино, — но это пока.
Это именно то, что отличает Эрарту от остальных?

Д.: Это та самая вещь, которая не нами изобретена, которая существует в мире. А если говорить о Петербурге, то это наше позиционное отличие.

Есть ли у вас средний посетитель и зритель?

Д.: Да, это важная задача — определить среднего посетителя. Если брать основной срез, основную публику, на которую мы делаем ставку и которая к нам идет не разово, а регулярно, — это люди от 30 до 45. То, что я называю «состоявшаяся интеллигенция». Это, с одной стороны, люди интеллигентных, творческих, околотворческих профессий и умственного труда, достаточно обеспеченные, которые могут себе позволить тратить деньги на развлечения, и те, кому в силу того, что они состоялись, интересно что-то кроме собственного выживания, циничного и банального, которым очень многим приходится заниматься. Это не отрицает того, что у нас достаточно большое количество молодежи — тех, кто видит себя этой интеллигенцией в будущем.

В Эрарту приходит именно ваш посетитель — или это точечное посещение мероприятий?

Д.: Не бывает такого, что только наш посетитель или только точечное. Наше расположение не самое близкое, и нам очень важно иметь постоянную аудиторию. Если это получается, — это очень серьезное достижение. К нам ходит процентов тридцать-сорок постоянной аудитории, то есть люди, которых я по три, по четыре, по пять раз в год встречаю на наших мероприятиях. И, естественно, каждое событие собирает определенную публику, которой интересен артист, выставляющийся в данный момент.
Как происходит отбор вашей программы?

Д.: В принципе, к нам прийти может прийти любой, но шансы, что кто-то со стороны окажется в программе, очень малы, — начиная с того, что программа сверстана на три года вперед, и заканчивая тем, что есть арт-отдел, у которого свое видение культурной политики. Однако любой может подать заявку, для этого есть форма на сайте. Случаются чудеса, и кто-то отлавливается там. Или, например, у нас был проект Pecha Kucha, своеобразное «интеллектуальное караоке», посвященное современным выставочным проектам. В качестве приза и стимула для участников была возможность выставиться в музее, и это произошло. Людмила Лунц, замечательная художница, выставила свой проект. Обходя все преграды, все препоны, она оказалась в наших стенах.

Что касается событий, конечно, всегда есть некая выверенная политика, но ее очень сложно определить. Любая программа все равно очень субъективна. Что бы ни говорил арт-директор любой площадки, каким бы он терминами ни оперировал, все упирается именно в того человека. Конечно, у нас есть некие ориентиры. Мы стараемся собирать что-то современное, незаезженное, качественно сделанное. Мы стараемся не уходить в сторону очень оригинальных стилей, у нас достаточно много джаза, современной рок-музыки и качественной поп. У нас есть генеральные линии: в городе мы ощущаем некие эксклюзивные направления, которые стараемся за собой удержать. Что касается театра, мы постарались застолбить за собой несколько ведущих современных театров. Тут тоже сложная ситуация. Хочется дать площадку многим коллективам, но, если думать о лице, о том, чтобы площадка отличалась от остальных площадок, именно в театре особенно нужно позиционироваться более жестко. В этом смысле мы постарались отдельное внимание уделить контемпорари-театру, визуальному и физическому, а не драматическому, не психологическому. Мы работаем с самыми важными петербургскими проектами и стараемся отлавливать интересные проекты по соседству.
У нас есть генеральные линии: в городе мы ощущаем некие эксклюзивные направления, которые стараемся за собой удержать.
Именно вы отлавливаете их, или они приходят к вам?

Д.: Это обычный процесс. Естественно, в первое время отлавливали мы, — пользуясь знакомствами, дружбой, связями, рекомендациями. Потом процесс стал синхронизироваться: с одной стороны мы продолжали поиск, так же рыли и копали, с другой стороны пошли очень активные предложения.

Это скорее связано с тем, что вы многое заработали на этом поприще, или с тем, что происходит рост новых проектов?

Д.: Нет, роста не происходит, к сожалению: за последние лет пятнадцать качественного скачка во всех проектах не происходило. Связано это с тем, что площадка нарабатывает определенный имидж, определенную репутацию — с разных сторон. С одной стороны, привыкает зритель — и начинает рассказывать про нее. С другой стороны, есть профессиональная репутация: музыканты играют у нас на площадке, им нравится звук, нравится свет, нравится атмосфера, — и они рекомендуют это своим друзьям. Мы всегда ставим трепетное отношение к артисту во главу угла.
Как часто происходят мероприятия с более масштабными артистами и музыкантами?

Д.: Где-то раз в месяц что-то такое происходит. У нас уже были DJ Food, DJ Krush. Если брать русских, то это «Дельфин», Noize MC, Mgzavrebi. Мы ведем активную работу по привлечению Бориса Борисовича Гребенщикова, Петра Николаевича Мамонова. Такие большие проекты возможны.

У нас странный зал: во время театральной постановки в нем уютно аудитории в сто человек, и в то же время и мы можем вместить там тысячу человек, — в этом случае артист большого жанра и высокого полета будет достаточно уверенно себя чувствовать.

Это никак не сказывается на атмосфере?

Д.: Площадка задумана таким образом, что достаточно легко технологически превращается в и театр, в концертную площадку. Мы как музей любим хулигански авантюрные вещи, в этом смысле нас ничего не пугает.
Мы как музей любим хулигански авантюрные вещи, в этом смысле нас ничего не пугает.
Каковы основные отличия в работе с нашими музыкантами, артистами — и зарубежными?

Д.: И там, и там есть свои очень удобные артисты и очень неудобные артисты, которые на пустом месте могут устроить скандал. Но главное отличие — большая формализованность иностранных артистов, правильно поставленный менеджмент. Расписаны не только наши обязательства перед артистом, но и артиста перед нами, — то есть прежде всего это отлаженная договорная система менеджмента.

Как часто вы открывали новых музыкантов, артистов?


Д.: Открытием с нуля какого-то артиста я похвастаться не могу, но в свое время я организовывал первые в Петербурге концерты некоторых музыкантов. Я организовал первый концерт группы 5'nizza, это было давным-давно. Случайно получилось, что накануне мы организовали бесплатный концерт для прессы в маленьком заведении «Бродячая собака». Это было очень смешно, потому что я уговаривал людей прийти. А на следующий день все журналисты стали звонить: «Можно ли фотографии, еще что-нибудь, нам срочно надо написать что-то…». Я организовал первый концерт Алины Орловой, «Бумбокса», Петра Налича… Я ловил артиста, и получалось, что я был первым, кто представлял его Петербургу.
Каково ваше мнение о новом законе о СРО?
Д.: Я не считаю, что нужно сгоряча сразу подписывать петиции «против». Это не слишком что-то изменит и, как водится, мы часто не разбираемся во всех нюансах. Я не очень понимаю, чего там больше: плюсов или минусов. Во-первых, есть очевидные лазейки. Главная претензия всех, кто подписывает петиции «против»: задушится на корню мелкое музыкальное предпринимательство. Но есть лазейки — «площадки до 400 метров»: у нас все площадки, которые работают с независимой музыкой, меньше, чем 400 метров. Во-вторых, есть упоминание того, что СРО — это не обязательно та единственная СРО.

Минусы очевидны, — что страшно: нужно много денег, с нас опять требуют какие-то отчетности.

Но есть плюсы, которые предусмотрели авторы закона. Вопрос страховки очень важен. У нас сейчас очень много молодых промоутеров, — из них единицы начинают работать хорошо. Многие ребята-промоутеры могут организовать один концерт, не оценив своих усилий, и просто провалить его. От трат не будут застрахованы ни артист, ни площадка. Если у человека запал только на один концерт, то этот входной транш, который он должен заплатить, чтобы войти в СРО, может стать для него неким охлаждающим душем. Сейчас очень многие из-за отсутствия опыта не могут рассчитать все дополнительные траты. Часто происходит, что человек делает концерт на последние деньги и ему на что-то не хватает: страдает звук, страдает артист, страдает площадка, зритель… Как некая страховка, как некое обязательство, некое ограничение для людей — это вполне зрелая мысль.
Насколько проблематичный, трудный процессстать промоутером? Какие подводные камни он подразумевает?

Д.: Проблема в небольшом количестве площадок в нашем городе, потому что слабо развита структура. Если группа неизвестная, то главная проблема — убедить арт-директора клуба, что эта группа имеет право сыграть. Тут важно научиться выстраивать правильные коммуникации. Нужно понимать, что ты не единственный, кто одолевает арт-директора. Нужно грамотно выстроить свое предложение и найти стратегию, как правильно окучивать арт-директора: учиться напоминать о себе, но не надоедать, учиться правильно оформлять само предложение со всей исчерпывающей информацией.

Главная проблема — это аудитория, которую вы должны будете привести. Если площадка увидит, что у вас много людей, то она еще сама вас позовет. Как собирать аудиторию, я не понимаю до сих пор. Есть реклама, но для молодой группы никакая наружная реклама толком не сработает. Это является главной проблемой, — как найти свою аудиторию, как коммуницировать, работать с сетями, с сарафанным радио, звать друзей… Резюмируя, могу сказать, что это отсутствие клубной инфраструктуры и отсутствие инструментов информирования. Вторая проблема — это инертность нашей аудитории, которая очень неохотно тянется за чем-то новым и интересным.

То есть все-таки существует проблема перенасыщения и отсутствия заинтересованности у слушателя?

Д.: Парадоксальна эта история в Петербурге: мы, как будто не ев толком, уже наелись. Вот такой снобизм, непонятно откуда выросший. Я заметил разницу между Москвой и Петербургом в отношении к новым именам. Если в Москве человек видит на афише новое имя, он думает: «Надо идти, потому что, не дай бог, будет круто, а я не пошел». В Петербурге ровно наоборот: «Не пойду, потому что, не дай бог, будет плохо, а я пошел».

И это не связано с развитием интернета?

Д.: Наоборот, интернет помогает. Это все-таки шанс, если грамотно его эксплуатировать, найти аудиторию. Если материал хорош, если подача интересна, интернет поможет хоть кого-то собрать. Сейчас людям перестала быть интересна музыка, повальное увлечение ушло. Может быть, кино заместило, театры — вряд ли; одно время поэты мощно котировались. Неожиданно для меня сейчас стали популярны музейно-выставочные проекты, перфомансы, инсталляции. А музыка отошла на второй план, может быть, потому, что героев-то молодых музыкальных не появилось. Нет процесса, нет хедлайнеров, все монстры уже взрослые. Герой может появиться, но пока героя нет.

Нет процесса, нет хедлайнеров, все монстры уже взрослые. Герой может появиться,
но пока героя нет.
Это, возможно, требует каких-то внутрисоциальных тенденций, не привязанных к музыке?

Д.: Я бы не делал таких связок. Если бы государство вдруг стало уделять больше внимания развитию культуры, начиная с детства, то, глядишь, это бы естественным образом через много-много лет выросло. Когда государство проведет социальную политику и люди будут знать, что становиться артистом, музыкантом, художником, режиссером не только престижно и интересно, но и жить можно на это, — это, может, что-то поменяет. Я говорю сейчас о том, как государство может правильно вмешаться в эту историю, и о том, что вряд ли у нас произойдет, потому что нам совсем не до этого.
Это, возможно, требует каких-то внутрисоциальных тенденций, не привязанных к музыке?

Д.: Я бы не делал таких связок. Если бы государство вдруг стало уделять больше внимания развитию культуры, начиная с детства, то, глядишь, это бы естественным образом через много-много лет выросло. Когда государство проведет социальную политику и люди будут знать, что становиться артистом, музыкантом, художником, режиссером не только престижно и интересно, но и жить можно на это, — это, может, что-то поменяет. Я говорю сейчас о том, как государство может правильно вмешаться в эту историю, и о том, что вряд ли у нас произойдет, потому что нам совсем не до этого.
Это не меценатство, это именно инвестирование — уверенность в том, что современное искусство в наших реалиях может приносить прибыль.
Эрарта не пытается исполнять подобную миссию распространителя культуры?

Д.: Громко заявлять, что мы — популяризаторы, хотя по большому счету так и есть. Я считаю, что сейчас любое начинание вопреки тому аду, что происходит на улице, любое начинание творческого коллектива уже является отважным шагом. Если говорить об Эрарте, то изначально проект так и был задуман. Есть некий инвестор, который занимается совершенно другим бизнесом, который осознанно к этому шел и сделал такой проект. Это не меценатство, это именно инвестирование — уверенность в том, что современное искусство в наших реалиях может приносить прибыль. Ощутимое понимание того, что это выгодно, может случиться далеко-далеко в будущем. Это инвестирование с верой, с надеждой; делается все, чтобы это стало прибыльным, — при этом вся прибыль пускается дальше на развитие проекта. Это миссия культурная, миссия популяризации. Мы строим музей, мы делаем выставки, мы вешаем картины, мы приучаем публику. Сначала тяжело, мы уходим в минус, — потом слава растет, и музей становится феноменом на карте города. Сначала мы уговариваем, — потом идут к нам. Нашей аудитории нужно поменять свой подход, чтобы из потребителя превратиться в соучастника. Необходимо понять, что идеология краудфандинга — самое важное, что появилось в последнее время.
медиапортал HITCH.SPACE
mail@hitch.space