Бранимир

Бранимир о жизни в дороге, о беспощадности к себе и о том, какое мировоззрение помогает в сегодняшнее «левиафановское» время.
Фото: Архив
Текст: Пётр Войтов
Бранимир
Насколько мы знаем, ты сейчас в долгом-долгом туре?

Бранимир: Да, с первого сентября. У меня было шестьдесят четыре концерта, осталось еще три в Белоруссии, — и я немножко отдохну.
Там не хватает, наверное, только кадра, в котором я ухожу в закат, и «каким парнем он был», и годов жизни. Фильмы обычно про покойников снимают…
Не устал от шестидесяти городов?

Б.: Есть свои плюсы-минусы в этом образе жизни. Меня больше утомляет процесс переездов из города в город и отсутствие сна, а концерты — питают, стимулируют и доставляют бешеное удовольствие. Да, тяжелый был тур: я в первый раз уезжал из дома так долго. Силы пока еще остались, посмотрим, на сколько хватит.

Только что прошла презентация документального фильма о тебе…

Б.: Да, в Санкт-Петербурге 20 декабря была презентация документального фильма о моей скромной персоне. Я не был в восторге от этой идеи, потому что такие фильмы надо снимать про более достойных людей, которые делают более достойные вещи.

Если бы я был режиссером, я снял бы фильм про Колю Рубцова, своего приятеля, который за мизерные деньги работает в детской реанимации врачом. Или, например, снял бы фильм про режиссера Лешу Смирнова: он снимал клипы для группы «Мачете», фильм «Сомнамбула». Леша сейчас постоянно ездит в Донбасс, помогает вывозить детей из зоны боевых действий. Человек полностью поменял свою зону богемного комфорта на жизнь под пулями.

Возникла идея фильма «Бранимир» у молодого московского режиссера Ильи Девушкина. Он предложил: «Я хочу сделать фильм про вас, — это будет моя дипломная работа…». Сначала это должна была быть короткометражка. Потом так получилось, что несколько моих концертов сняла студия «Чистота и порядок», — это потрясающие ребята. Они познакомились с Ильей и между собой перетерли идею о фильме. Я был не в восторге от этой идеи, потому что зачем это надо? Там не хватает, наверное, только кадра, в котором я ухожу в закат, и «каким парнем он был», и годов жизни. Фильмы обычно про покойников снимают… Но когда начался процесс работы, когда я давал интервью и ребята съездили ко мне в Волгоград, я обрадовался, что это будет новая веха. Тогда я понял, что ребята сделали очень большое дело.
Сегодня такое «левиафановское» время, когда люди становятся очень нервными, жестокими, и я не хочу множить этот негатив.
Пишутся ли песни в пути, в долгом туре?

Б.: Да, потому что больше им писаться особо негде. В дороге у меня возникают какие-то наброски, я их фиксирую либо в телефоне, либо на листочках, потом перенабираю, в комп загоняю, в хранилище. Когда тур заканчивается, я выбираю время, чтобы поработать над всеми этими кусками: получаются песенные «франкенштейны», из нескольких кусков сотканные. Сейчас у меня незаписанного материала альбомов на семь, но я стараюсь не переборщить. Сегодня такое «левиафановское» время, когда люди становятся очень нервными, жестокими, и я не хочу множить этот негатив.
Есть ли фильтрация программы выступлений в разных городах?

Б.: У меня всегда индивидуальная программа для каждого города. Я пою то, что люди сами хотят услышать. У меня никогда нет конкретного трек-листа. Когда я выхожу в зал, я пою пару-тройку песен и начинаю озвучивать предложения, — ребята сами выбирают песни. Я формирую программу на сцене, чтобы там получилось единое логическое полотно.

Какие-то твои песни потеряли актуальность для тебя?

Б.: Какие-то песни я не могу проживать на сцене. Они либо меня очень сильно достали за долгое время их исполнения, либо я уже не вкладываю в них достаточное количество веры и не считаю нужным их петь, — потому что для меня они больше вредоносные либо незрелые. Когда поешь через «не могу», это уже какой-то кабак.
Когда поешь через «не могу», это уже
какой-то кабак.
Вопрос по поводу твоей концертной географии. Ты часто заезжаешь в глубинку. Это обусловлено твоим собственным желанием или ты так пытаешься донести свою музыку и мировоззрение?

Б.: Во-первых, я много гастролирую: из сотни городов в шестьдесят я езжу регулярно. Мне это дает почву для новых песен. Во-вторых, это дает мне знание того, как живет моя страна, как живут в ней люди. Такой образ жизни позволил мне взглянуть на мир шире и более положительно. Третий момент: я туда езжу, потому что меня зовут, у меня всегда много предложений. И четвертый момент: для меня это больше миссия, чем заработок. Я приезжаю в город и чувствую себя как доктор Айболит. Ты ощущаешь, что ты нужен людям, им нужны твои песни. Меня это стимулирует двигаться дальше и терпеть тяготы такого образа жизни. Я ощущаю положительный КПД своей деятельности. Для меня вообще не важно, сколько человек придет. Самое главное, что они пришли ко мне.
Я приезжаю в город и чувствую себя как
доктор Айболит.
Ведь есть еще сборники твоих стихов?

Б.: Был сборник текстов песен. Два тиража его ушли. В ближайших моих планах — реставрация сборника, его переиздание, наполнение текстами альбомов с 2012 года и обнародование того, что не обнародовано.

Понятно, что в бардовской песне есть человек, есть гитара. А не думал ли ты расширять музыкальный состав?

Б.: Постоянно об этом думаю. Есть трудности. Во-первых, мне нужны музыканты, которые понимают, о чем речь. Во-вторых, эти музыканты не должны употреблять ни наркотиков, ни алкоголя, должны быть на полном чистяке, чтобы мы совпадали с ними во взглядах на реальность. В-третьих, они должны быть готовы к тому, что придется жить очень тяжело. И они должны уметь играть, уметь играть хорошо, очень слаженно. Пока что я не тороплюсь с этим. Другой очень важный момент: придется писать песни в ином формате. Это называется «прокрустово ложе», я к этому пока не готов: я не умею писать такие тексты, чтобы коротко и емко. Я пробовал играть в электричестве, — я там размываюсь, размывается и текст, и сама энергетика.
Ты говорил про «левиафановское» время… Буквально на днях произошло событие: наши законодатели приняли закон о саморегулируемых организациях (СРО). Углубился в эту тему?

Б.: Я сегодня читал. Дурость полнейшая. Я помню, один знакомый не мог устроиться на работу: он приходит из универа — зеленый студент с дипломом, — а ему говорят: «Нужен пятилетний стаж работы». Он отвечает: «А где я его наберу, когда я в университете учился?» Это то же самое. Где музыкант наберет аудиторию в тысячу человек сразу? Плати сто пятьдесят тысяч рублей, иди на шоу «Голос», понравься Градскому, если хочешь… Я не хочу строить мрачных прогнозов, но это тревожный звоночек, поскольку многие музыканты не смогут играть концерты… Все возвратится на подпольные квартирники.

Это убийственно отразится на состоянии культуры, потому что я не знаю ни одной нашей звезды из попсы, которая была бы конкурентоспособна по отношению хоть к одной западной. Безусловно, это чудовищный скачок назад. Молодым музыкантам вообще будет не пробиться по-честному. Это и на клубах отразится, — надо будет таксу какую-то платить.

Мне по барабану совершенно, я буду дальше играть. Ну не получится там, так где-то еще. Как можно запретить рыбе плавать? Море отобрали, — она новое найдет.

Возможно, в этом есть определенная фильтрация. Кто достаточно верен своему делу, — тот будет дальше его продолжать. Возможно, появятся хорошие песни, возродится русский рок — или будет мощная подпольная движуха…
В твоих текстах много отсылок к не совсем популяризированным историческим моментам, именам, датам. Как подобного рода тексты воспринимают люди из глубинки?

Б.: Они понимают, что я им свой, родной. У меня очень разная аудитория. Есть люди, у которых бешеный багаж знаний, но они не понимают, о чем я хочу сказать, а есть пацаны, которые ни одной книги не прочитали. Я пишу так, как из меня прет. Это хаотичный процесс, поэтому я могу перемежать все три штиля, постмодернистский интертекст и простую поселковую историю. Меня часто упрекают за мат. Я говорю: «Вы не заметили в моих песнях такой прием, как звукопись, — им владели французские символисты. Вы не заметили в моих песнях интересные фразеологизмы, диалектизмы, старославянскую архаику, вы не заметили неологизмов, эстетической игры, вы не заметили отсылок к поэзии Франсуа Вийона, цитат из священных писаний… Заметили мат».

Я завидую тем людям, которые могут писать просто, коротко и убедительно. Дар простоты не каждому дается.
Я пишу так, как из меня прет. Это хаотичный процесс, поэтому я могу перемежать все три штиля, постмодернистский интертекст и простую поселковую историю.
Как ты пришел к состоянию постоянных туров?

Б.: Постепенно. Лучше не заряжать сразу по семьдесят городов. Я начинал с одного города, потом двух городов, четырех... Сейчас был самый тяжелый тур. Не надо сразу брать на себя много: это все приходит постепенно, — а потом ты по-другому жить не можешь.

Ты целенаправленно идешь к какой-то цифре?

Б.: Я просто ставлю эксперименты над собой. У вас в Петербурге есть Андрей Кочергин, который пропагандирует полнейшую беспощадность к себе. Я помню, эти лекции когда-то мою жизнь изменили, и безмерно благодарен ему. Я стараюсь себя не жалеть, постоянно пытаюсь брать новые высоты, новые расстояния и новые количества городов. У меня есть цель сыграть во всех странах мира, но пока эта цель несбыточна, поскольку мы от какой-то части мира отрезаны в силу текущего исторического момента.
Есть еще не реализованные идеи?

Б.: Мне интересно путешествовать… Семейную жизнь надо налаживать… Задумок много всяких. Я каждый день думаю о том, что когда-то все это закончится. Любой ресурс исчерпаем. Многие деятели русского рока — творческие импотенты, они уже ничего не рождают. Но при этом им приходится изображать страдание, творческие муки, трагический надрыв. Обычно к ним приходит популярность, когда они все лучшее написали и уже почти все сказали. Вот это, наверное, самое страшное.

Твое творчествоэто ответы на вопросы, которые ты себе задаешь. Ты считаешь, что настанет тот момент, когда ты ответишь на все вопросы?

Б.: Песня — это форма ответа на вопрос. А можно отвечать на вопросы в другой сфере. Иногда надо песню спеть, а иногда — просто помочь бабушке сумки донести, и это будет лучшим ответом на вопрос. Иногда, чтобы человеку помочь, надо спеть песню, а иногда нужно помочь ему материально.
Я не разбираюсь в политике, я плохой музыкант, я плохой человек, но я понимаю, что дети — это самые беззащитные существа перед лицом войны.
Ты сам занимался какого-либо рода благотворительностью?

Б.: В 2014 году, когда на Украине был разгар конфликта, я подумал: «Чем я могу помочь? Я не разбираюсь в политике, я плохой музыкант, я плохой человек, но я понимаю, что дети — это самые беззащитные существа перед лицом войны». Мне захотелось как-то им помочь. Я подумал: почему бы не записать альбом, посвященный этой теме, чтобы показать, как чувствуют себя дети, когда взрослые делят мир. Я подумал, что надо записать альбом и все собранные средства перечислять в фонд Алексея Смирнова — отряд «Ангел». Более ста тысяч мы уже перечислили.

Часто ты встречаешь людей с таким мировоззрением, как у тебя?

Б.: Все люди знают, как правильно жить. Заповеди-то одни и те же. Мне все это с опытом приходило, я, расшибая лоб, к этому пришел. Я считаю, что делаю чудовищно мало, я человек ужасный, противоречивый, ничтожный, но пытаюсь стать лучше. Расскажи мне десять лет назад, что я буду подниматься в Черногории пешком в монастырь, чтобы увидеть Десницу Иоанна Крестителя, вряд ли бы я в это поверил. Расскажи мне шесть лет назад, что я буду пить китайский чай и общаться с рэперами, я вряд ли бы поверил и в это. Расскажи мне года три назад, что я встречу свою любовь, которой изменять не желаю, в это бы я тоже не поверил. Это происходит, но это не совсем я делаю. Я уверен, что это не без вмешательства Всевышнего.
Давай представим, что мы выйдем на улицу, а там все замечательно, без изъянов. Нет войн, нищеты, несправедливости, пробок на дорогах. Какую песню ты напишешь?

Б.: Я тогда вообще песен петь не буду. Это будет тот момент, когда все закончится. Мне не надо будет больше выть о несправедливости, о несчастных людях, о темном тоннеле реальности. Пойду в столовку поем бесплатно. Mission is over. Песни мои закончатся, тогда меня и не будет. И, наверное, это будет хорошо.