«Белый куб» Выпуск 15 (Марина Колдобская)
Интервью с Мариной Колдобской, российским художником, куратором и журналистом. О феномене современного искусства, культурных революциях и арт-критике в России сегодня
Юлия Рыбакова
Автор проекта «Белый куб» — о том, что есть современное искусство, кто его создает и как все это понимать. Куратор галереи «Арт-Лига» в арт-центре «Пушкинская-10», Санкт-Петербург.
Андрей Шуршев
Фотограф
Добрый день, друзья! Это программа Белый куб, наш юбилейный пятнадцатый выпуск. И мы вещаем прямиком из мастерской Марины Колдобской, замечательного петербургского художника. Марина, в ваших работах чувствуется отсыл к архаике и даже к наскальной живописи. И вы, своими перформансами, когда рисуете прямо на стене, этот отсыл подчеркиваете. Можно ли вообще делить искусство на современное и несовременное? Насколько удачен термин «современное искусство»?
Все термины условны. Был когда-то великий философский спор об универсалиях между реалистами и номиналистами, который закончился в XIV веке. Люди спорили: абстракции, с которыми мы имеем дело — они нами придуманы, или они на самом деле существуют? Вот я считаю, что они нами придуманы. Современное искусство — такая универсалия, которую придумали для удобства, но совершенно запутались. Люди считают, что современным искусством называется все, что делается сегодня. А это и березки, и иконки… В профессиональном кругу современным искусством называется то, что возникло после поп-арта, в конце 60-х, и так или иначе исследует культуру.
В русском языке нет разницы между contemporaryartи modern art. Все это — современное искусство. И то, что у нас есть лишь термин, объединяющий оба этих понятия, не влияет ли это негативно на репрезентацию этого искусства для массового потребителя?
Конечно, публика вконец запуталась. Modernart, модернизм — то, что возникло в начале XX века, уже более ста лет тому назад. Все эти разнообразные «измы»: кубизм, фовизм, сюрреализм и так далее, примерно до поп-арта. Очень грубо говоря, первая половины XX века, это — modernart, после — contemporaryart. Я очень люблю высказывание Адольфа Лооса, венского архитектора, одного из родоначальников современной архитектуры. Он говорил, что культура напоминает армию на маневрах: вовремя приходит только авангард. Остальные растягиваются: кто-то опаздывает на 10 лет, кто-то на 100, кто-то — навсегда. За неким передовым отрядом, который называется современным искусством, идут люди, которые остались в модернизме, кто-то остался в XIX веке, а кто-то вообще выпал за борт.

Конечно, человеку, который не занимается этим специально, разобраться в этой многослойной структуре довольно сложно. Поэтому, честно говоря, самое верное отношение к искусству — «Мне это нравится» и «Мне это не нравится». Ничего более убедительного до сих пор не придумано.
Марина Колдобская
Марина Колдобская
Если мы говорим о просветительских, об образовательных проектах, эта языковая бедность термина сказывается негативно. Можно ли рассчитывать, что будут приняты более точные формулировки?
Формулировок-то придумать можно сколько угодно. Но общество либо принимает их, и они приживаются, либо они не приживаются. То, что с современным искусством в русской культуре такие проблемы, говорит о том, что само по себе явление приживается плохо. Ничего непонятного в современном искусстве на самом деле нет. И если люди его не понимают, то это значит, что понимать они просто не хотят. Если они не придумывают более понятные термины, значит, они не хотят большей понятности. Все происходит по воле самих людей. Если российское общество модернизируется настолько, что современное искусство станет для него понятно, то и с терминами все будет в порядке.
То есть в данном случае сознание формирует язык?
Да, конечно.
А что если посмотреть на это с такой стороны, что это связано и с языковыми формами, и с образованием, которое есть у нас в школах. Ведь базовые знания все-таки закладывает школа. А там часто актуальное искусство (contemporaryart) трактуется как естественное продолжение классической живописи. И люди на полном серьезе могут сравнивать инсталляцию какую-нибудь непонятную и Серова. И говорить: «Вот Серов постарался, умеет рисовать! А тут — непонятно что, рисовать не умеет!». Возможно, логическое разграничение, сделанное через язык, поможет более непосредственно взглянуть на те же самые инсталляции.
Нельзя сесть, крепко задуматься и придумать термин, который все объяснит. Люди если хотят понять инсталляцию (в которой, я вас уверяю, нет ничего загадочного) — они ее поймут. В языке достаточно слов, чтобы объяснить все что угодно. Но вы правы в том, что разграничение действительно существует. В течение XX века произошло несколько, как минимум две, революции в культуре, каждая из которых, в той или иной мере, порывала с прошлым. И если этой истории не знать, тогда многое, конечно, непонятно. Потому что на рубеже XIX—XX вв.ека, когда наступала эпоха модернизма, люди пересматривали достижения классики и понимали, что многое им сегодня не нужно, при всем уважении. А на рубеже 1960−70-х еще раз произошла революция. Когда люди поняли, что они исчерпали все пластические возможности, и стали исследовать саму культуру. На рубеже XX—XXI вв.ека произошла технологическая революция, которая снова сделала актуальным вопрос о пластических и пространственных поисках, потому что современное оборудование дает новые возможности для этих поисков. Таким образом, это уже третья революция. И человеку, который в своем уме это не переварил, конечно, трудно понять, что к чему.

Но все не так плохо, как кажется. Я могу сказать, что для молодого поколения, которое, что называется, родилось со смартфоном в кармане, уже нет никаких проблем с восприятием языка современного искусства. Люди, которые не были воспитаны в Советском Союзе, и не несут в уме идею, что модернизм — это вражеская диверсия, которой надо всячески сопротивляться, совершенно спокойно воспринимают и инсталляции, и видео арт, и саунд арт. Они смотрят на это, отчасти справедливо, как на развлечение, как на свой человеческий апгрейд, как на свое образование. Для них скорее затруднителен язык классики. Они смотрят на Рембранта, им, возможно, кажется, что все понятно. Что им понятно? Что они знают про XVII век? Про пуп земли Амстердам? Про протестантскую революцию, про среду, в которой жил Рембрандт, про вопросы, которые там обсуждали? Читали они Спинозу? А Ветхий Завет хотя бы? Вся проблематика, которая отражена у Рембрандта, для них совершенно темна.
Марина Колдобская
Марина Колдобская
У Вебера в его трактате о науке, есть соображения о том, что сначала в науке были энциклопедисты, а сейчас (на момент 1920х) наука разделяется на много-много разных наук, и каждый в этой точечной науке достигает совершенства. И сейчас, оглядываясь назад, совершенно очевидно, что снова наступает пора энциклопедистов. Потому что все эти точки снова собираются в одну, и наступает эпоха междисциплинарности. Можно сравнить это с искусством, и сказать, что актуальное искусство вбирает в себя все иные искусства — и театр, и музыку, и живопись и кино. Или это плохая аналогия?
Она и плохая и хорошая. Хорошая она в том, что сейчас нет больших «измов». В начале ХХ века можно было сказать:"Этот художник — фовист". И перечислить еще 20 фовистов. А сейчас каждый художник сам разрабатывает свое послание и создает для этого послания уникальный выразительный язык. На это люди кладут жизнь. У любого состоявшегося художника есть свой мессидж и свой почерк. И вы его сразу узнаете. А если вы не узнаете сразу, то его как бы и нет. Это похоже на то, что вы говорите — точка, в которую можно бесконечно заглубляться, достигать совершенства.

А с другой стороны, естьсинтезирующиеявления. Медиальные проекты, какая-нибудь саунд-скульптура, или видео-мэппинг, или роботика — требуют для своего осуществления программистских, инженерных, дизайнерских знаний. Как правило, на это работает целая команда. И производство проекта обычно стоит серьезных денег. Но я не могу сказать, что это что-то совершенно новое в истории искусств. На Рафаэля тоже работала целая артель.
Сейчас в Москве и в регионах открываются новые центры современного искусства. Но все они очень похожи один на другой. И с точки зрения дизайна и с точки зрения репрезентации. Как вы думаете, нужно ли и возможно ли сохранять какой-то местный колорит в эпоху глобализации?
Я не очень понимаю, что означает местный колорит, применительно к современному искусству в России. Что именно мы будем сохранять? Вот я была бы счастлива, если бы сохранили хотя бы наследие конструктивизма, которое гибнет. А если здания подвергаются реставрации, то такой, что иногда смотришь и думаешь — лучше бы ее и не было.

Ну, конечно же, разнообразияхочется всегда. Но, мне кажется, нам сейчас не до жиру. Вот ГЦСИ закрыть собираются… Речь идет о сохранении существующих центров современного искусства. Страна стоит на идейном и политическом перепутье, одновременно действуют несколько разнонаправленных векторов, все непонятно. С одной стороны, необходима модернизация, с другой, хочется назад в утробу, к древним славянам мифическим… Да пусть они будут одинаковые, эти центры современного искусства… мы наведем разнообразие! Пусть только будут!
Марина Колдобская
Марина Колдобская
Тут нужно сказать, что сейчас идет сбор подписей за сохранение Государственного Центра Современного Искусства (ГЦСИ).

И еще вопрос. Вы тот редкий художник, который не только пишет картины, но и тексты. Вы занимались критикой до середины нулевых. Скажите, какое место тогда занимала арт-критика и какое место она занимает сейчас, как институт?
На мой взгляд, критика умерла вместе с журналистикой. Во всяком случае, умерла та критика и та журналистка, которую мы знали в 90-е, которая реально что-то меняла. Тогда каждый день менялось все. И было ощущение, что ты тоже что-то меняешь. Можно было реально на что-то повлиять статьей. Критика была не критикой в западном смысле — для коллекционеров, студентов и так далее. Она была скорее образовательной деятельностью, публицистикой, просветительством. Мы рассказывали людям, что это вообще такое — современная культура. Делая, конечно, вид, что людям и так все понятно. И это была часть общественной жизни.
А сейчас?
А вы можете сказать, что сейчас журналистика существует? Роли большой она не играет. Я надеюсь, это изменится, но сейчас не лучшие времена для этой профессии.
Марина Колдобская
Марина Колдобская
Но речь здесь скорее о социально-политической журналистике. Культурная журналистика всегда стоит несколько особняком, у нее более утилитарные функции, что ли.
Она разная. Не существует ведь такой коробки или банки, которую можно принести, поставить на стол и сказать — вот вам культурная журналистика. Все внутри, а то, что снаружи — некультурная. Она является частью медиального пространства. Так же как искусство является частью социального пространства. Рассуждения об искусстве могут быть очень важными и в социальном, и в политическом смысле. Зависит от того, какой смысл вкладывает автор, какие задачи ставит издатель, что хотят увидеть читатели. Это вопрос их негласного договора. Есть узкоспециальная критика, которая объясняет коллекционерам — что надо, а что не надо покупать. Можно вообразить, что коллекционеры слушаются. Хотя по моим наблюдениям, это не так. Но мне всегда была интересна журналистика, в том числе и культурная, которая затрагивает социально-политические нервы. Потому что описывать картины словами — занятие узкоспециальное, и интересно не многим. Хотя требует эрудиции и вызывает у меня большое уважение.
Марина, где можно будет в ближайшее время посмотреть ваши работы?
25 июня я собираюсь делать большую роспись в галерее Navicula Artis, в рамках очередного фестиваля «День рождения Пушкинской-10». Конечно, мои работы есть по нескольким галереям, но это узкоспециальные истории. Но сейчас благодаря Интернету есть замечательная возможность показывать свои работы всем желающим: кто захочет, зайдет в фэйсбук — да и посмотрит!
медиапортал HITCH.SPACE
mail@hitch.space