Александр Гранах — «Вот идёт человек»

Отрывок из книги Александра Гранаха «Вот идёт человек».
«Вот идёт человек» — одна из лучших книг жанра, написанных по-немецки. Бедное детство в еврейском местечке Восточной Галиции, скитания, «фунты лиха» в Берлине начала ХХ века, ранние актерские опыты в театре Макса Рейнхардта, участие в Первой мировой войне, плен, бегство и снова актерская работа, теперь уже в театре и кино эпохи экспрессионизма, — где бы ни оказывался человек Александр Гранах, куда бы он ни шел, его ведут неистощимое художественное любопытство, героическая ирония, обостренная эмпатия и почти фанатическое чувство собственного достоинства.

Книга издательства Ивана Лимбаха

Перевод Ксении Тимофеевой
В шестнадцать лет я вместе со своим другом-ровесником Шлюссельбергом оказался в Берлине. Городенку, Залещики, Станислав и Львов можно было изучать, наблюдать, исследовать. Я набирался впечатлений и сравнивал. Здесь же не я приехал в город, а город меня переехал. У меня было такое чувство, будто на меня набросились, напали, будто меня тянут во все стороны новые люди, новый ритм, новый язык, новые обычаи и нравы. Я должен был сохранять бдительность, смотреть во все глаза, напрягать мышцы, чтобы меня не затоптали, не раздавили, не смяли. Моя страсть к театру со всеми моими планами относительно того, как туда попасть, безнадежно отошла на второй план. Каждый новый день ставил передо мной новые задачи: работать, есть, жить, платить за жилье. У меня не было никаких документов, кроме малюсенькой книжицы, единственного моего удостоверения личности: я был членом австрийского профсоюза пекарей. Поэтому первым делом я пошел в Дом профсоюзов на Энгель-уфер, 12, а там — в профсоюз пекарей. И гляди-ка: здесь со мной говорят как с коллегой, как с товарищем! Все очень дружелюбны, и никого не удивляет, что два странствующих подмастерья из Австрии добрались аж до самого Берлина! Мне все объяснили, присвоили номер в очереди, выдали денег на первое время и назвали несколько мест, где можно было переночевать и поесть. Когда мы вышли из Дома профсоюзов, мой друг завидовал мне, потому что у меня было ремесло, было дело, которое открывало передо мной перспективы работы и независимой жизни в этом бушующем городском море. Для меня это тоже было очень важно. Берлин! Казалось, мне дружелюбно улыбается великан, но все равно было страшно от его улыбки! С этим великаном нельзя было не считаться. С другой стороны, на Энгель-уфер, 12, все были так добры со мной, называли меня коллегой, товарищем и жали мне руку. Я поверил в себя и в тот же день по-настоящему влюбился в Берлин.
Александр Гранах - Вот идет человек
Вот идет человек
Александр Гранах
<…> Я часто ходил в театр к господину Лёвенталю, где выступал некий господин Блейх с женой, дочерьми и зятьями. То, что они делали, было честным, но плохим театром, балаганом. Каждые два-три дня репертуар менялся, но стоило присмотреться повнимательнее, как становилось ясно, что они всегда разыгрывают одну и ту же пьесу. И всегда их представление называлось «драма с пением и танцами». Я часто туда ходил, иногда смотрел те же пьесы, что и во Львове, сравнивал, критиковал и, разумеется, как в любом театре, встречал на галерке молодых людей, как и я, увлеченных театром. Мы нещадно бранили скверные пьесы и плохую игру, но продолжали туда ходить. Иногда там появлялись гастролеры — великолепные в своей необузданности актеры, Гуттентаги из Румынии, Шитики из Польши или американские гастролеры. Позже они объединились в отдельную труппу и играли уже в «Софийских залах», в «Цветочных залах» (впоследствии переименованных в «Резиденцию»), на сцене «Вильгельма» или «Пратера» на Кастаниеналлее. Я не пропустил ни одного их спектакля.
Однажды у Лёвенталя я разговорился с невысоким бледным человеком с длинными волосами и шейным бантом. Он тоже ругал плохую игру и дешевые пьесы — на этой почве мы с ним и познакомились. Его фамилия была Шидловер. Мы сдружились и часто встречались. На моем жизненном пути это был первый актер с чувством социальной и культурной ответственности. Театр он считал не просто местом для веселого времяпрепровождения, где люди смеются над дешевыми шутками. Он хотел, чтобы театр пришел на смену синагогам и церквям. Сцена всегда должна быть выше зала, чтобы приподнимать зрителей над повседневностью, возвеличивать их дух, настраивать их на торжественный лад. Поэтому он, по его словам, никогда в жизни не смог бы разыгрывать халтурные пьесы в профессиональном театре, а хотел ставить «хорошие» пьесы с простыми рабочими, разделявшими его веру в театр. Меня он считал своим другом и вскоре ввел в круг рабочих с сигаретных фабрик «Маноли», «Гарбати» и «Муратти». В этот круг входили как семейные, так и одинокие мужчины и женщины, по возрасту все старше меня. Большинство из них в 1905 году бежали из России, и на меня обрушился поток рассказов и литературы о событиях этого года. По вечерам и выходным участники этого кружка вместе что-нибудь читали и говорили о прочитанном, и на этих собраниях я услышал совершенно новые для себя слова. Я был набожным человеком и с благоговением относился к тому миру, который создал Господь. Богачей, владевших этим миром, в нашей семье не столько ненавидели, сколько жалели или презирали. У моих новых друзей было совсем другое мнение на этот счет. Они утверждали, что устройство этого мира вовсе не угодно Богу и что многое в нем еще нужно изменить. В этом все они были единодушны, а спорили только о том, как именно менять этот мир. Нужно учиться, образовываться, читать и обсуждать прочитанное. Я пока не мог участвовать в этих разговорах. Я только слушал и задавал вопросы. Все вместе мы столовались по очереди то у одного, то у другого товарища и всё делали сообща: помогали готовить, мыть посуду, подавать на стол. Это было очень по-домашнему и весело. Некоторые все время сидели без работы, но хозяйство было общим. Здесь считалось, что не стоит позволять хозяи ну эксплуатировать себя сверх меры и лучше не иметь выходного костюма, чем работать без выход ных. Потому что, как они говорили, с каждой марки, которую зарабатываешь ты, хозяин получает два дцать пять марок прибыли. Поэтому если ты за неде лю заработаешь на две марки меньше, то фабрикант недополучит целых пятьдесят марок. И удовлетворение от этой мысли вполне возмещает отсутствие выходного костюма.
Приехав в Берлин, я решил не писать домой до тех пор, пока не буду знать, что я на верном пути. И когда я почувствовал, что это так, я сел писать письмо отцу. Я написал, что чувствую себя перед ним виноватым, так как долго не давал о себе знать. И признался в том, что решил посвятить себя мечте, о которой до сих пор не мог говорить; теперь же, когда мне стал известен путь к цели, я хочу сказать ему, что собираюсь стать актером. В ответ от отца пришло такое письмо: «Сын мой, ты пишешь, что чувствуешь вину передо мной; и в этом ты прав, сын мой, но я молюсь за тебя и держу пост каждый понедельник и четверг и уверен, что Господь не сочтет это грехом, потому что ведь обидел ты меня не из озорства, а потому, что, как ты сам пишешь, мой дорогой сын, ты выбираешь новую профессию, новый путь. Мне твоя новая профессия неизвестна, и среди нашей родни и знакомых нет никого, кто ею занимался бы. Поэтому я понимаю, что это новый для тебя путь. А поскольку я знаю, как тяжело идти нетореной дорогой, я желаю тебе сил и мужества. Сам я болею и очень хотел бы тебя увидеть. Но если мне не суждено с тобой свидеться, то знай, что мои надежды и мечты всегда с тобой, на этом или на том свете. Пусть мое благословение греет твое сердце во веки веков. Твой отец».
Некоторое время спустя старший брат написал мне, что наш любимый отец умер. Меня потрясла эта новость. Я пошел в синагогу, чтобы прочитать поминальную молитву. Мои новые друзья мне сочувствовали, но один отпустил кощунственное замечание, чем глубоко задел меня. Я попросил не впутывать в наши дела Господа Бога, после чего разгорелась серьезная, жаркая дискуссия. Было решено отныне каждое воскресенье ходить в Неконфессиональную церковь. Там Вильгельм Бёльше и доктор Бруно Вилле с длинной ухоженной бородой, а также другие докладчики читали лекции «О человеке в природе» и «О Боге в человеке». Для меня эти выступления были чем-то совершенно новым и очень интересным: они питали мою жаждущую душу. По вечерам мы ходили в Свободную высшую школу, где слушали познавательные лекции о мировой литературе, драматургии, театре и искусстве. Не успел я оглянуться, как оказался в группе анархистов. Называлась наша группа «Друг рабочих» — так же как газета, выходившая в Лондоне на еврейском языке, хотя ее редактор Рудольф Роккер, уроженец Рейнской области, не был евреем. Благодаря этому кружку я познакомился с сочинениями Кропоткина, Бакунина, Иоганна Моста и Ницше. Позднее я даже прочитал «Единственный и его собственность» Макса Штирнера. В кружке нас было где-то четырнадцать или шестнадцать человек, а нашего учителя и предводителя звали Мориц Риблер. Он знал ответы на самые сложные вопросы, умело направлял дискуссию, объяснял и анализировал запутанные проблемы — и улыбался, когда серьезный разговор грозил свернуть не в то русло. Он брал этот разговор за руку, как старший брат берет за руку младшего брата, и возвращал его в прежнюю, предусмотренную им колею. И при этом он был простым рабочим на сигаретной фабрике «Маноли» в Панкове. Я безмерно уважал его и любил, потому что очень многому от него научился. Много лет спустя этот анархист-космополит открыл в себе душу своего народа и стал сионистом.
Все члены кружка были иностранцами, и по законам того времени мы не могли принадлежать ни к одной политической организации в Берлине. Чтобы воздействовать на широкие массы, подвести социальную базу под эти планы «всемирного переворота» и распространить идеи Рудольфа Роккера среди еврейского народа, было решено создать «безобидный» театральный союз. Режиссером был назначен профессиональный актер Шидловер, и союзу было присвоено имя «Яков Гордин». В то время Яков Гордин жил в Нью-Йорке, ставил спектакли с такими великими актерами, как Яков Адлер, Давид Кесслер и мадам Липцин, к тому моменту уже успел написать около семидесяти драм и считался «революционным» автором. Он был за бедных и против богатых. За проституток и против дам благородного происхождения. За сирот и незаконнорожденных и против рожденных в браке. Он был и за меня, и я с восторгом заучивал наизусть монологи из его пьес. Наш союз разрастался, в него приходили все новые люди. Мы устраивали публичные выступления, вечера, уютные посиделки с кофе, пирожными, танцами и декламациями. Неизменным ведущим этих вечеров был Шидловер. Я выступал со стихами Мориса Розенфельда, Довида Эдельштадта, Йойсефа Бовшовера, Густава Эрве и других. Эта поэзия обвиняла богатых и благородных и воспевала бедных и угнетенных. Люди собирались выпить чашку кофе с пирожным, беспечно поболтать и потанцевать, а я нарушал их покой и уют дикими, рыдающими и хохочущими стихами. Я выкрикивал эти баллады с таким надрывом, что зрители затыкали уши. К своей задаче я относился очень серьезно: в определенные моменты своего выступления я падал на пол, и катался в судорогах и слезах, и рыдал так безутешно и так достоверно, что зрители меня жалели и говорили, что я «артист». В этом я их полностью поддерживал, но свою мечту стать актером держал втайне. Тем приятнее мне было, когда какая-нибудь замужняя дама в возрасте — с девушками-ровесницами жизнь меня пока не сталкивала — уговаривала меня попытаться стать актером. Я с радостью и благодарностью слушал их уговоры, и нередко из этой благодарности возникала дружба или любовь.